Сказание об Энелии

Бледный свет только лёг на землю, но на мощёном подъёме уже выстроилась толпа мирян, торопящихся к заутрене. В обыкновенную неделю не набралось бы и десятой доли от числа собравшихся, но наступал Феоктистов день, а то вышла важная веха для окрестных жителей сразу по множеству причин.

Первая и куда более значимая для простого люда: зима выдалась суровой. Снегом запорошило тракты, и те оставались запертыми на протяжении до трети года. Сие не стало неожиданностью, ведь таковой исход повторялся год к трём. Реки Миледь и Важкая покрылись плотным льдом, отчего сделалось возможным пускать по замёрзшим стремнинам гружёные сани. Крупной торговли, по правде, не вышло, поскольку всякий рассудил, что его припасы ему дороже меди и серебра. А к Феоктистовому дню мошна многих успела оскудеть.

Вторая причина проистекала из первой: по опыту прошлых снежных зимовок, междуречье должно выйти из берегов и обильно затопить луга и пашни. На подобное запасов уже бы не хватило в местных погребах. Многие предчувствовали, что придётся просить хлеба из княжьих закромов.

Третья причина связана как раз с тем самым князем. Георгий изъявил желание прибыть в их округу, наведаться в монастырь, а это означало, что прибудет весь его богатый двор. Очередные траты.

Большей частью, Георгий ехал в братию на поклон к старцу Рафаилу, которого почитали не только при княжеском дворе, но и при королевском тоже. Затевались очередные интриги, а то завсегда плохо кончалось для простого люда.

Колашка Паламодов подпирал плечами под зипуном тяжёлый плетень собственного дома, ждал, пока схлынет первая толпа и можно будет дойти к храму, не торопясь. Службы велись по дневному распорядку, но Рафаил завёл обычай дожидаться всей паствы, дабы никто не скулил под запертыми дверьми.

Монастырская братия имела строгий устав, но к службам в городском храме имелись некоторые снисхождения.

Наконец, Колашке надоело обсасывать старые корки и он, закинув оные в подшитый карман, пристроился за санками, на которых волокли старуху Параскеву Стешнину, которая уже лет двадцать как обещалась помереть, но всё держалась. Хоть её ноги отказали ещё когда Колашка имел рост в два раза меньше против нынешнего и забавлялся кражей соседских яблок, всё равно старуха Стешнина на каждую недельную заутреню являлась как по заповеди.

Отвлекшись от увечной, Колашка заметил среди знакомых и понурых лиц нездешнего. Тот имел вид коренастый, а обличие — вылитый чужеземец. Одёжка на нём висела как на всех, армяк да кушак, вот только пошили их явно не в тутошней окрестности. Голова чужака формой походила на репу, но на лысом темечке виднелись бороздки, как на орехе. Не иначе как приложили шестопёром, либо в детстве не долюбили. Вороные глазки чужака волчком крутились по всем сторонам.

Тот заметил пригляд Колашки и кивнул Паламодову как старому знакомцу, хотя Колашка не мог припомнить, когда это они сидели над кружками. Прочие соседи не замечали чужестранника, глядели сквозь, как на дно колодца.

Санки завернули на пригорок, и Колашка втянулся следом. Перед человеком предстал вид на его родные места.

Волость, как отображено в грамотах, наказах, купчих и писцовых книгах реклась Вересовской, но окрестные люди звали местность Междуречьем, но чаще Межручьем.

Стержнем всей волости слыл Студийский монастырь, основанный так давно, что поди только тамошние старцы знали когда. Колашка мог поручиться, что тогда ни князя, ни короля ещё не бывало. Монастырь имел память куда более ветвистую, чем у их державы. Строить его строили первые люди здешнего края, чьи имена запечатлелись на поблекших камнях. Колашка с радостью и трепетом видел имена собственных пращуров на монастырском камне.

Делами там занимались, как заведено, Господними. Братия исчислялась парой сотней душ и большей частью они сидели, запершись в монастыре, не выказывая носа наружу. Лишь немногим из мирян дозволялось бывать в преддверии, или в клуатре с докладами о делах. Бывал там и сам Колашка во время обучения.

Четыре пятых волостной земли принадлежали монастырю, и братия заправляла Вересовской землёй, оставаясь в молчании. Что внутри делалось знал только Пастырь.

Для мирян действовал Спасов храм, в котором братия служила службы и совершала таинства. Эдакая перемычка между духовным обществом и мирским. Храм пристроили позднее, при стенах монастыря так, чтобы вход в него имелся из обоих миров. Для мирян двери открывались один раз на седьмицу, в неделю[1], когда всем заповедано забыть о трудах насущных и вспомнить о бессмертной душе и том, куда она попадёт, когда смертный путь оборвётся.

Близ монастыря несколько деревушек срослись сперва в ремесленный посад, а после и в волостной город. Поначалу его назвали по названию главенствующего села, Миледского. После род Вересовых приподнялся над остальными, хоть они, как и Паламодовы объявились в здешних краях в одну годину. Имена пращуров нынешнего волостного старосты также различали на монастырских камнях. Когда пришла пора нарезать землю на волости, дед Вересова, Михей расстарался, съездил, куда следует, завёл нужных знакомцев и выхлопотал так, чтобы и свежеиспечённый город, и волость стали речься Вересовскими. Так старик Михей обеспечил себе память не только природную, но и грамотную, а заодно составил преемство. Его сын Потапий принял бразды правления волостью и за три десятка лет крупно вырос в мошне на лодочном деле: по Миледи и Важкой имелся путь на запад, к княжескому городу, где сидела вся здешняя торговля и на север, к Студёному морю, откуда наезжали заморские купцы. Потапий прокопал канал в узком месте между реками и спрямил два потока, так чтобы стало возможно пройти на ладье. Так и вышло, что Вересовск стал вроде как перемычкой через две Чети. Напоследок Потапий передал стол сыну, также Михею. Князь Георгий решил не так давно их город на картах по-своему именовать — Межручинск. Но волость осталась без изменений.

Так и вышло, что вот уже третье поколение Вересовых правило Межручинском, а Паламодовы состояли при них подьячими также в трёх поколениях: от молодой статьи к средней и дальше, к вышней. Колашка упёрся лбом в стену, и это жгло его, но поделать тут нечего. Пока соседи наезжали к боярам, присматривались к лодкам, его род пахал холмистую землю, пас овец и выращивал табак. То добрый труд, но приносил лишь медь, пока сосед купался в серебре, да и не так уж легко подняться, когда больший кус земли лежал в руках монастыря.

Кто не работал на монастырской земле, тот приходил за прибытком к Михею Вересовому. Ещё, правда, можно уйти в другие края, попытать счастья в крупном городе, но там своих ртов хватало или пойти в тати. Разбой на трактах не утихал год от году, а недавно появились ещё ушкуйники из северских волостей. Они поднимались по Важкой и разграбляли западное подбрюшье, и руки князя Георгия покамест не дошли с ними разобраться.

На паперти образовалась толчея и как обыкновенно заведено, люди стали делиться вестями из разных концов земли. Жители Межручинска обменивались услышанным с поселянами из починков подальше и с теми, кто жил на заимках в лесных глубинках.

Косьма Тороканов делился слухом от саночников из волостей в низовьях Важкой, что в Северной Чети внове заприметили летающего змия, что в последний раз случалось лет с двадцать назад. Змий якобы налетел со стороны моря, облетел крупнейший город севера — Каланград и ушёл дальше к Зимогорью, но в Западной Чети змия видать не видывали. Слух растревожил людей, впрочем, не слишком сильно. Что делалось далече, окрестности не касалось.

Петро Новожилов сказывал, что князь с дружиной и прочими слугами уже в Бедащеве — городке, отстоявшем от Межручинска на день-другой пути по Миледи. Там, как по обыкновению, в волости завелись тати. Оно и неудивительно, город поставили на пересечении двух трактов. Любой, кто давал волю ногам и пускался в путь по Западной Чети, неизменно прибывал в Бедащев. Лихие люди, понятное дело, тоже мимо не проходили. Для порядка волостной староста завёл молодцев, но толку от посадских с дубинами, что с козла молока. Тати налетали на пеших и конных, а после растворялись в лесах, подобно волкам. По слухам, Георгий с его гриднями[2] выследили в Бедащевской волости потайную крепостцу и разбили ватагу лихоимов. Щепоть татей бежали промеж сосен, и сейчас князь добивал то немногое, что осталось. Межручинцы накручинились, восприняв это так, что к ним могут перебежать бедащевские тати, когда от своих спасу не дождёшься. Петро дальше рассказал, что де дружина при князе богатая, одних только конных более ста и при таком войске недурственно и столицу осадить.

На сём люд разделился. Кто оказался постарше, да помудрее стали голосить, что как же им прокормить такую дружину? Войско хоть и своё, а есть просит не меньше вражьего. Запасов перед весной осталось только воробьёв смешить. На то ни у кого не имелось ответа. Иные, из кого ещё не вышла юношеская дерзость думали в ту сторону, что князь на то и идёт поближе к рубежам своих земель, чтобы подвинуть коронную границу.

Дальше на восток, за Вересовской волостью, лежали глухие места, поросшие дубом, таким старым, что в тихий час впору услышать, как деревья скрипят о житом-пережитом. Люди там не ходили, леса не рубили, и на охоту не имелось охочих. Земля тамошняя уже не принадлежала Западной Чети и князю Георгию, стало быть. Там лежал королевский удел — ядро всей державы, облепленной со всех сторон Четьми, как борта у краюхи. Король тот стоял над князем, но люди о нём знали только, что король есть, только его никто не видывал, да и не увидит, понятное дело.

Колашка только посмеивался про себя. Как вышнему подьячему ему полагалась знать, кто есть кто в Энелианском королевстве, на сколько волостей каждая Четь разделяется, какие порядки в разных краях заведены, и кто кому ясак[3] выплачивает, сколько сороков[4] при том себе оставляет. Знал он о короле Павле и его Приказах, в каковых дьяки управляют огромной державой и Боярской думе, в которой первые люди приговоряли указы короля.

По карте если посмотреть, то Межручинск отставал от столицы всего-ничего, на две сотни вёрст[5], но между ними лежала пропасть, сплошь глухоманье. Левобережье Важкой отличалось топью, пробраться там ни у кого не хватало сил. Лишь по реке имелся путь меж городами.

Старуха Стешнина цыкнула на разбушевавшихся мальцов, которые стали заговариваться в сторону князя, что, мол, ему недосуг короля воевать, якобы он его побаивается. Стешнина, как женщина, дожившая до своих лет, уважала власть, которая, по её мнению, обеспечила ей пристойное житьё-бытьё, а потому не допускала хулы в отношении Георгия. Сам князь редко вспоминал об их волости, да оно и понятно, чего помнить об отшибной земле, лишь раз в пару годков наедет в монастырь, да и хватит на том, но с другой стороны, коли так поглядеть, то и крупные беды их стороной обходили. Конечно, случались половодья чрез меры, тати заводились, волки приходили, но как-то само собой выходило, что тяготы их не лезвием касались, а обухом. Всё проходило и оставался лишь новый шрам на волости, едва приметный. Видать, что князь всё-таки в своём городе что-то такое делал, раз малой сумой обходились межручинцы.

Колашка, как бывавший в монастыре на обучении грамоте и иным наукам, надобным для подьяческого дела знал кое-что о заботах Рафаила и его учеников. Не князь отводил беды от Вересовской волости, а братия Студийского монастыря и делали они это, не выходя за его пределы, на расстоянии, подобно Пастырской длани. Колашка не знал, в чём тут секрет, али в силе праведной молитвы, чистой вере или чём-то ещё, но секрет точно имелся. Своего разуменья тогдашнему ученику Колашке хватило, чтобы помалкивать об этом, ведь если Рафаил способен укоротить мощь природную и страсти людские, на что же ему рассчитывать, сыну и внуку подьячков?

От старых мыслей Колашку отвлекли прибывшие овцепасы с верховья Важкой. Там у них имелись горячие источники, пахло от тех мерзко, серой и протухшими яйцами, но что отпугивало людей, то пугало и зиму. Снег там плохо ложился, зато травы росло в избытке, чем овцепасы и пользовались. Главным над их артелью слыл Стенька Щук. Рослый, чубатый детина, хоть сейчас в гридни.

Овцепасы тоже не помолчать на праздник явились. Стенька коротко, но дельно рассказал, что на юге, стало быть, в Южной Чети, до которой от них шагать втрое дольше, чем до столицы, нечто большое деется. Люди там обозлились, не пойми на что, то ли засуха их донимает, то ли бояре никчёмные попались, но причина имелась за топоры и косы взяться.

Тут Стешнина осенила себя двуперстным знаменем по челу и плечам, что в их краю такой причины не завелось.

Но Стенька Щук продолжал. Люди на юге бунташничали, но рассеянно, без сердцевины, а потому местные бояре теснили обозлённых хлебопашцев. Сейчас пока зима, всё прервалось, но исход уже ясен. Многие, те кому стало нечего терять, стали подаваться в города, да всё покрупнее, в местные, южные, да и в столицу тоже. Южане естественно выдавливались с родных мест и нанимались в ремесленники, в купеческие семьи. Купцы богатели, а то и королю имелась выгода: нечего с селян жито выбивать, когда можно сороками с купцов брать.

Разговоры среди овцепасов такие шли, что коли купцы богатеют, то им выгодно наладить мосты с окружающим миром. Серьёзные дела шли через Северную Четь, как веками сложилось. Через Каланград столица напрямую торговала, а вот с остальными Четями такой выгоды не сложилось. И теперь в столице шли толки, что, мол, складно для державы так сложить, чтобы и через три другие Чети шёл поток добра. Сердцевину всей торговли положить, конечно, следует в стольный град, в белокаменный Ланар.

Для их западной стороны сие означало то, что вскорости будут снаряжены люди для осушения болот на левобережье Важкой и после того, сквозь реку протянут мост, а за ним и тракт спрямят до города князя Георгия и далее, в чужеземные дали, в Ремарскую державу. С ремарцами княжьи люди и сами торговали, но вся западная торговля оставалась на западе, и выходило, что их Четь оставалась как бы сама по себе, отделённой от прочего королевства. Подобную обособленность сохраняли также и Восточная Четь, разделённая с Энелией долгими Ливадийскими горами, равно, как и Южная Четь, которая сама по себе могла бы стать отдельным королевством, кабы не оказалась припёрта снизу Ирманской Степью.

Слухи о дороге сквозь Межручинск взбудоражили сход. Никому особливо не хотелось, чтобы по волости шёл тракт, да притом такой важный. Войска станут по нему шнырять, как у себя дома, да и от татей житья не станет, как в том же Бедащеве. Но коли кто роптал, то сразу понимал, что в таком деле последнее слово за хозяином, за князем. Коли он решит торить путь, так оно и случится.

В храме зашумели, заскрипела мебель. Резная, скруглённая дверь приотворилась; изнутри высунулась светлая голова на высоких плечах. Инок Лука оглядел собравшихся на службу, удовлетворился количеством мирян и раскрыл храм во всю ширь. Вместо каждодневной пепельной рясы из суровья инок надел золото-голубой стихарь. Цвета Пастыря Небесного. Из храма потянуло теплом и светом.

— Добрые люди, прошу вас, ступайте в храм. Вперёд дайте дорогу немощным, — Лука пригласил мирян в храм.

Первыми по паперти привычно потянулись старые и увечные. Стешнину втаскивали вшестером.

Колашка по прежнему опыту, знал, что вход в Спасов храм — событие небыстрое, занимает время. Каждый норовил соблюсти приличия и некоторую обрядовость. Мирянам не хватало осенить себя знаменем, надобно сверх того перекинуться словцом, хотя бы и одним с отворяющим иноком, и непременно цокнуть языком, увидев фрески и иконы, будто они не видали их каждую неделю. Колашка потянулся под зипун, чтобы выпростать трубку, да некстати сообразил, что табачок его весь вышел. Как раз второго дня запас на зиму иссяк. В тот год до Феоктистова дня он тоже не дотянул, да и в позатот — история не переменилась. Из груди помимо воли вырвался вздох.

 — Что такое, Колашка, почто вздыхаешь? — утоптанный снег сотней ног под ногами Михея Вересова хрустел как сызнова выпавший. Даже снег у старосты хрустел по иному, по-властному.

В руке Михей держал собственную трубочку и сладко чадил зельем, которое ни имело ничего общего с тем, что в волости добывали. Привозным табачком баловался староста.

— Размышляю о тяготах, — Колашка покатал слова на языке, попробовал на вкус и решил попотчевать старосту неправдой. — Весна непростой будет, половодной. Город подтопит.

— Непростой, ага, пожалуй, что по крыши уйдём под воду, да не впервой ведь, — Михей прищурился. — Экий ты добросердый человек, Колашка, а я то, по задней мысли, решил, что у тебя табак кончился, и ты оттого вздыхаешь. 

— Зелье и впрямь иссякло, с тем спорить не стану.

— Накось, прими, попробуй, — староста ослабил шнурок на кисете и Колашка наполнил трубку.

По телу поплыл терпкий аромат.

— Это откуда такое? Чужеземное?

— А, как тебе сказать, из Шипшенска. Тамошние люди, вишь, на острове живут посерёдке меж двух королевств, сами ничего не растят, но вовсю торгуют. Табачок-то не нашенской землёй отдаёт, ремарской, но пришло из бочки, меченной шипшенским знаком, а город живёт под гербом князя, так что в один раз, и чужеземное, и наше, энелианское.

— Кабы ремарцы не подняли за свой город войну новую. Помню, я ещё грамоте учился, Шипшенск под другим гербом жил.

— Отож когда случилось? Лет уж двадцать минуло… Нет, у ремарцев свои заботы сейчас, с энтой, с Емперией…  

Михей любил баловаться, подражать людскому говору, показывать, что он от родных лаптей, от сохи не оторвался, но Колашка с сотню раз уж видел, как староста говорит, когда в Межручинск наезжали дьяки, да бояре. С ними он говорил аки при дворе.

— А что Империя? Что с ней не так?

— А, пёс с ней, — Михей поморщился, как от зубной боли. — Не наших голов забота. Ты вот лучше, скажи мне, мил-человек, есть у тебя прихоть на стол повыше забраться?

— На какой такой стол? На место дьяка намекаешь? Так в нашей волости не заведено или тебе старостить надоело, Михей?

— Не надоело, как уж заноза надоесть может… Но ты насчёт дьяка не зарекайся. Вчера на ночь глядя служилый человек объявился, девица, представь себе такое, а? Баба, а в цветах князя ходит и с грамотой при груди. В грамоте всё честь-почести, запятой не прибавить.

— Кабы мы дела княжеские разумели, сами бы в князьях ходили.

— То-то оно верно мыслишь, Колашка…

— Так что та баба? Чего ей от тебя потребовалось?

— Она, видишь, вперёд своего господина направлена. Георгия, стало быть. Выспрашивала, что у нас тут и как обустроено. Кто чем живет, чем думает и кто сколько кому в кости проигрывает, всю подноготную выспрашивала. Едва до утра меня не продержала, егоза…

— Отправил бы ты её к дядьке волку в лес… Грамота-грамотой, но и приличие до́лжно иметь.

— Видел бы ты её, имя бы своё забыл, не то что приличие, — Михей вдруг развеселился. — Волосья чернющие, как дно у колодца, а ликом белая, по-сметанному, глаза по-совиному смотрят, аки я кролик какой… Смотрят и не моргают. Не улыбнётся и не пригорюнится за весь разговор, я как с идолом пообщался. Оружие при ней имеется, явно не для услады взора припасено. В общем, с такой цапаться себе дороже.

— Ты вот образ ейный описал, староста, а он что-то не вяжется с нашими девками. Ты разве ж видал у кого из наших чёрные волосы? Все али светленькие, али с рыжинкой.

— Так с чего ты взял, что она из наших, западных девок? Она, если тебе мнение моё интересно, вообще не из нашего рода-племени. Говорит по-людски чисто, без запинки, но до того складно, видно, что выучилась в разумном возрасте. Нет, с юга она, того, что поюжнее нашего юга…

— Так она степная наушница! — ахнул Колашка. — Ты почто людей не кликнул? Мы бы её враз обухом по её этому дну колодца и в яму… Она тебе сейчас набедокурит.

— Не набедокурит. Ты пока стоял столбом и слушал, как люди лясы точат, она при тебе держалась, прям за плечом твоим. Слушала, стало быть, всё тоже, что и ты. Никто её не заметил, ни одна душа. Я с задней мыслью встал на пригорке, поглядеть, заметит хоть кто, что среди них чужак. Никто не приметил. А она вот прямо за тобой стояла, чуть нос на плечо не положила. Такой человек, если захочет зло совершить, то совершит, уж будь покоен. Мы с твоим обухом только обделаться сможем. Не противники мы ей…

— Уразумел, а что ты о столе заговорил, Михей? Она что, обо мне тоже выспрашивала?

Последние люди втягивались в Спасов храм, пора и им поспешать на службу. Колашка затушил трубку. Чуть табачка ещё не прогорело, осталось. На вечер хватит.

— Ей, энтой Ирме, стало быть, любопытство припало, кто у нас тут до власти охоч и, ежели кто с предложением заявится, не объявится ли у того желание энтой власти добиться. Вот я на тебя первого и подумал, Колашка.

[1] Неделя означает воскресенье.

[2] Гридень — воин княжеской дружины.

[3] Ясак — обязательный натуральный налог. Выплачивается преимущественно пушниной.

[4] Сорок — единица счёта звериных шкур.

[5] Верста равняется 1066 метрам.

Внутри храма света вышло поболее, чем снаружи. Свечи гроздьями увешивали стены над головами святых о золотых нимбах. В основе здесь расположились первые мученики, ученики Пророков, подвергшихся гонениям за веру и изгнанные со своих мест. Воины в старинных панцирях и алых накидках загоняли правоверных в решечённые повозки и остроги, но люди шли гордо, достойно выпрямив спины, а сверху на них строго глядел голубой глаз в освещённых облаках.

Под потолком висела люстра настолько громадная, что её жестяного обода достало бы обить ворота какого-нибудь приличного города. Счёт свечей сверху легко перевалил бы за сотню. Вокруг люстры порхали ангелочки — чудные создания, ничего общего с миром подлунным не имеющие. Лишь золотистые крылья выдавали в них праведных созданий. В окружении ангелов на холме застыл Пророк Илия. Вид он имел усталый, но благодарный. Подле его ног лежали поржавевшие панцири и обломанные копья.

Люди прижались к лавкам, устроенным поперёк стен. В самом монастыре братия проводила службы стоя, но для мирян завели лавки, чтобы те молча внимали и не пытались выступать.

На алтаре поставили несколько святынь, чаши и блюда из золота. Над ними, на возвышении, так, чтобы всякому видать, икона. На ней святой Феоктист в окружении зимы и хлада, а в дланях его — алый светоч.

Над алтарём перстом навис настоятель Рафаил в зелёно-красном стихаре. Колашка помнил, как тот выглядел двадцать лет и он мог побиться об заклад, что тот ничуть не переменился.

Про Студийский монастырь и его обитателей поговаривали, что там балуются чародейством и Колашка видывал там чудеса или думал, что видывал оные, а на самом деле то лишь пыль в глаза. Правды никто толком не знал. Но вид старика, не переменяющегося какую декаду внушал если не трепет, то почтение. Господь и более достойных прибирал в срок, куда ранний, но Рафаил оставался при монастыре и руки его ещё пока не иссохли.

По сторонам полумесяцами встали братья монастыря: иноки и монахи. Всего под две сотни души.

Рафаил смиренно выждал, пока войдут последние из мирян и за теми захлопнутся двери. Люди остались наедине со светом.

— Приветствую вас, приветствую, добрые люди, — тихо молвил Рафаил, но своды унесли его слова в каждый угол. — Благодарю, что сыскали возможность найти дорогу в дом Пастыря. Знаю, непросто заставить себя выбраться навстречу зиме, но вы, как ходок, что начинает свой путь в тысячу вёрст с единого шага, сделали первый шаг. Так, начнём же наш путь в тысячу вёрст вместе, добрые люди.

Вот уж не первую зиму мы провожаем восвояси в здешних местах. Некоторые из вас видели с полста зим, кто-то вполовину меньше, но всякий знает, что исход всегда один.

Некоторым, быть может даже многим, известна история Феоктиста, человека из Халкидии, пришедшего на край мира и приведшего за собой множество людей своего рода-племени.

Феоктист с халкидийцами бежали от гонений. Первые общины илианцев воспринимались имперской властью с подозрением. А, в особенности, в Халкидии. Оттуда в Игносе завсегда бросали настороженные взгляды. Но вот император Лигурий повелел халкидийцам-илианцам покинуть родные места и отправиться восвояси, куда глаза глядят.

Большинство их, по задумке деспота, должны раствориться среди стогласой толпы Игноса и его провинций. С некоторыми общинами так и приключилось. Но Феоктист повёл своих людей дальше имперских пределов. Он со своим народом вышел за рубежи нынешней Цистании и оказался в Ремаре, хотя тогда нынешнего королевства ещё не имелось.

Лигурий оказался доволен, что рассеял илианские общины и наказал не преследовать Феоктиста. Изгнание халкидийцев прошло по задуманному. Путь к краю мир вышел долог и тернист. Немало лишений и тягот испытали халкидийцы Феоктиста. Ремар тогда являлся лесной пустыней, народ там жил, но не так густо, как ныне. Приходилось полагаться лишь на свои усилия, умения, да Пастыря. Иных богатств с собой халкидийцы не захватили из имперских пределов.

Но как бы жесток не оказался путь в изгнании, самое суровое испытание халкидийцев ждало впереди. Холода застали людей посреди лесного небытия. Как смогли, они створили себе займище и стали там поджидать весну. Запасов у халкидийцев не имелось. Лигурий в хитрости своей выпустил илианцев лишь с тем, что можно унести в руках.

Сперва люди жили за счёт рыбы. Реки, у нас здесь, над ходом Светила, полноводные. Сие вам хорошо известно. Но вот зима укрепилась, и река закрылась льдом. Стали пробиваться охотой на мелкого зверя, да тяжело шёл зверь. Прибывшие люди испугали дичь и та отошла на дальние места.

Отчаялся Феоктист, что не переживут люди тяжёлую, ремарскую зиму. Голод и холод сокращали его племя не хуже слуг Лигурия. Феоктист проводил в молитвах дни и ночи, да только видать, Пастырю не доставало молитв. Тогда Феоктист преисполнился убеждения, что его судьба лишь в его руках, подпоясался и отправился дальше, сквозь вьюгу.

Он дошёл туда, где обрывается лес, где живут лишь лёд, да мороз. Там, в пустыне, он встретил зверя о двух рогах. Сейчас нам известно, что то явился северный олень, и нет твари более благородной, но Феоктисту подумалось, что то явилась нечистая сила одолеть его. При себе у него не имелось ни лука, ни копья, из оружия при Феоктисте — лишь посох и кремнёвый нож.

Олень не дался Феоктисту просто. Его рога в силах пропороть и волчье брюхо, а удар копыта может и вепря умертвить. В оленьих жилах достанет мочи побороть и более искусного охотника. Олень не стал бегать от человека, налетел на него, как баран на ворота. Тут бы и скончаться Феоктисту, да тому случилось встретить животом не рога, а твёрдый череп. Олень едва весь дух не выбил из человека, но не случилось. Посохом ему удалось перебить оленью ногу, а ножом — обрезать жилы. Руки халкидийца обагрились кровью до того яркой, что ему почудилось — лето наступило.

В тот вечер Феоктист смог накормить своих людей мясом и соками оленя. Халкидийцы осознали, что, несмотря на стужу, хлад и опустение, край, в котором они очутились, куда их загнала царская воля, то — изобильный край. Здесь не светит Светило, как должно, здесь реки закованы в лёд по половине года, а земля тверда, подобно камню, но даже в сих местах возможно обрести благодать.

Так, на оленьей охоте, люди протянули до конца зимы, а после, в этот самый день, они двинулись дальше и понесли Учение среди племён Ремара. Так распространилась Вера по землям соседей, а от них перешла и к нам. Ныне Феоктист почитается как святой за то, что посеял семена в благодатную почву, но мне видится в его истории другой урок: коли тяжело идти, значит, шире следует шагать. Кто превозмогает страх и уныние, тому не страшна никакая зима, никакая напасть. Вот о том сия история, мои друзья.

Паства одобрительно зашумела. Житие святого Рафаил пересказывал всякий год, прибавляя в неё иногда словцо-другое, но межручинцы не уставали слушать. Видать, легко им оказалось увидеть в сподвижниках Феоктиста самое себя, также оказавшихся в снежной пустыне, посреди вековечного леса. Тут отступала тревога за день грядущий. Уж коли халкидийцы смогли, то им-то чего бояться? Они здесь не первый век, уж не пропадут.

Рафаил кончил напутствие и завёл службу. Монахи и иноки со свечами в руках запели гимны на игносийском языке. Царственные песни отражались от фресок со святыми.

Покуда служба завершилась, и отворились двери храма, день уже перевалил за половину. По обыкновению, после службы в Феоктистов день заведено проводить празднование. Ближайший луг расчистили по настоянию старосты и украсили столами, стульями и цветными лентами. Вскоре луг расцветёт блюдами из городских и монастырских погребов, так что никто не сможет уйти обделённым.

У Луки саднило горло после гимнов. Несколько дней кряду он засиживался допоздна в скриптории, торопился к приезду князя подготовить копию жития святого Егория — пращура Георгия, не стороны отца, со стороны матери, но всё же не окажись Егория, не бывать и Георгию.

Иеромонах Зосима — верная рука настоятеля Рафаила и ведающий скрипторием, изучил родословную князя по писцовым книгам и боярским спискам и углубил родство Георгия. Так и выявилась связь последнего со святым, что лично Рафаил посчитал нужным увековечить и заодно обновить имеющееся житие, украсив его иллюминациями, что и стало предметом забот Луки.

Вскоре мастера переплетут сшитые страницы в доски с кожей и добавят к книге застёжки, а после настоятель преподнесёт князю богатый дар.

Георгий выдвинулся из Камень-Клада заблаговременно, чтобы прибыть к монастырю заранее, до Феоктистова дня, но в пути его задержали насущные дела, история с разбойничьей крепостью в лесах близ Бедащева дала о себе знать. Князь прислал гонца с извинениями и обещался прибыть к празднику, так что сейчас уже должен оказаться неподалёку.

— Смотри, что у меня здесь, Лука! — голос Конона заставил инока отвернуться от обледеневшей реки.

В руках у Конона оказался пузатый кувшин, наполненный подогретым молоком с разведённым мёдом. Они разлили напиток по кружкам и распили на двоих. Тёплое и сладкое молоко смягчило Луке горло, ощущение боли поутихло.

— Словами не передать… — едва не воскликнул Лука.

— Побереги глотку драть, — со смешком прервал его Конон. — Ты до которого часу вчера засиделся?

— Пока всё не переплёл, как велели… Свечи пару раз ставить новые приходилось.

— Ясно. Добро, что успели.

— Добро. Я, честно признаться, так и не сообразил, в чём причина явления князя именно в такое время, — Лука проводил взглядом кряжистых горожан разгружавших подвозы с бочками и снедью. — По обычаю, Георгий встречал Страстной пост в своей вотчине, но сейчас вдруг решил переменить привычку.

— Сумерки сгустились над Камень-Кладом, — охотно сообщил Конон. В отличие от своего друга, тот имел нрав более людимый и часто оказывался в курсе происходящего, зачастую чрезмерно. — Бояре нашей Чети готовят такой подклад, что коли сыновей у Георгия не сложилось, то стоит думу вести в том ключе, что должна произойти смена власти. Пускай, дескать, князь укажет род, который примет Камень-Клад после него.

— Сие не стало новостью. Что у Георгия сыновья не вышли, знали и до того. Отчего сейчас все вдруг переполошились? Князю ещё не вышел жизненный срок, и полста лет не случилось. Едва ли он собрался помирать в ближайший год, да и могут у него ещё родиться сыновья.

— Едва ли, — покачал головой Конон и печально вздохнул. — Сам же помнишь, что князь уже третий раз обручен и от первых браков сына не родилось, да и на последний раз и вовсе никаких детей нет. А жениться в четвёртый раз никому не дозволено. То на то и выходит, что Пастырю угодно, чтобы род Клеонов оборвался.

— Не будем решать за Пастыря, брат Конон. Лучше скажи, требуется ли какая-то помощь для праздника?

— Зосима уже похлопотал, да и староста Вересов подсобил с людьми. Так если поглядеть, то наша помощь ни к чему…

— Когда такое бывало, чтобы Зосима не находил занятия для иноков?

— Твоя правда, брат Лука, не припомню, — Конон поскрёб ногтями голую скулу. — Видать, сказывается старость и иеромонах уже не в силах за каждым братом углядеть…

— Думаю, здесь что-то иное. Зосима ещё не дошёл до старческого беспамятства. Если у иеромонаха на наш счёт нет дел, значит, они есть у кого-то другого.

— Настоятель? Но кабы Рафаил желал… — Конон замолчал, ведь в их поле зрения появился наставник.

Рафаил в своём праздничном стихаре шёл среди суетящихся точь в точь как кит. Посох, который иные старцы применяют в помощь ногам, настоятель закинул на плечо и нёс по подобию ратника с копьём.

— Лука, Конон, подойдите-ка ко мне, — Рафаил обнаружил сугроб поприличнее, обстукал его железным низом посоха и под снегом обнаружился мшистый валун. Голой рукой настоятель отряхнул камень и уселся сверху, положив посох на колени. — Замысел у меня имеется на ваш счёт.

— Что такое, отче? — иноки обступили настоятеля с двух сторон, ничем не хуже княжеских гридней.

— Очень скоро, пожалуй, что ворон каркнуть не успеет, как в Межручинск заедет князю Георгий. Едет, стало быть, не по прихоти, а по надобности. Я вам о том не говорил, но нынче всякая собака знает, что князь везёт дочь Елизавету наречь собственной наследницей. Хочет династию свою продлить. Оно и понятно, род долгий, славный, боковые ветви давно зачахли у Клеонов, но вот теперь и корню пристало отпасть. Георгий — человек такого склада, что на удар судьбы собственный кулак сожмёт, но нам это не столь интересно, мы люди Пастыря, нам что удар, что похвала, всё в радость. Князь, стало быть, помажет Елизавету в нашем монастыре. Не в храме для мирян, а в самом монастыре. Знаю, что в слухах такого вы не слышали, но княжну поставят перед иконой… Перед той самой. После уж с её правом трудно будет поспорить.

— Но отче, разве ж можно… — для Луки не стало откровением весть о прибытии княжны, но думал, что Студийского монастыря это коснётся постольку-поскольку.

— Раз я решил, значит, можно, — отрезал настоятель. — Уж слишком большой заклад князь поставил на это дело. Сегодня, стало быть, отпразднуем Феоктистов день, попируем, потешим добрых людей. А завтра… Завтра посвятим день князю. Не будем тянуть кота за хвост, пока мыши не набежали.

— Разве в таких делах не надлежит известить людей короля, Боярскую Думу, отче?

— Король — дело хорошее. Ему бы тут оказаться не лишнее дело, но поздно уже за ним посылать, да и ни к чему он, в самом деле. Павел, конечно, осерчать может… Королева его, стало быть, София то-то в гневе будет, но у нас с ней долгое знакомство, сочтёмся. Нет, кому надо быть уже на месте или вот-вот окажутся на месте. Стало быть, Конон, твоё поручение такое: подготовь икону. По чину следовало бы Зосиме заняться, но лучше я к старику присовокуплю такого молодца. Подойдёшь к нему, и он опишет в подробностях, ну да, ты уже и сам разобраться должен. Поручение понятно?

— Более чем, отче.

— Так и ступай, — Рафаил проводил взглядом спину инока, а после гаркнул так, что птицы на лугу замолкли: — От света только подальше держи! От света и огня!

— Тебе, Лука, другое поручение будет, — настоятель поднялся на ноги быстрее, чем иные жеребцы вскакивают. Налетевший ветер взлохматил праздничные ленты, а волосы Рафаила даже не шелохнулись, так и остались лежать на груди серебряным ожерельем. Васильковые глаза пригвоздили Луку к месту. — Давеча человек князя объявился. Женщина. Личная стражница княжны Елизаветы, стало быть. Так она обозначилась, и причин ей не доверять у меня не появилось. Её звать Ирмой и тебе предстоит с ней знакомство завести. Ирма будет правой рукой князя в предстоящем наречении, а ты, Лука, станешь правой рукой Ирмы.

Перезвон бубенцов огласил ближайшие холмы, что близится барский поезд. По льду промчалась первая тройка с просторными санями с людьми в шубах, а за той потянулись и остальные. Дружина князя Георгия подступала к Межручинску.

Сани летели по Миледи до того споро, что взгляд не успевал зацепиться за пролетающие мимо дубовые стены.

Елизавета перебирала страницы Карловой Саги — текста, которой по преданию минуло уж тысячу лет. Саму рукопись сработали не так давно, несколько лет назад по наказу короля Павла и разослали подарками в старые энелианские рода. На страницах саги нашлось место для Некридов, Клеонов и Берегов — старейших ветвей, остающихся в Энелии и поныне. Нашлось место и многим иным, но их следы уже успели затеряться в потоках истории. Вместе с Иглундом Волноправцем на авьянскую землю прибыло три сотни семей от Мирового Очага и этого оказалось достаточно, чтобы основать единую страну.

Сама история Мирового Очага в Саге вышла столь легендарной, столь несбыточной, что тяжело верилось в правдивость написанного: на страницах рукописи попеременно встречались драконы, великаны, исполинские морские чудовища, а уж о проделках Старых богов и говорить нечего… В нынешний век разума вера в чудеса поддерживалась лишь едва-едва. Впрочем, ехали они как раз за чудом.

— Как идёт чтение, Лизонька? — отец, закутанный в шубу, наклонился к просторной книге.

— С трудом.

— Да уж, текст не ясный, — морщины на лице отца натянулись от улыбки. — Помнится, я в твоих летах тоже зубрил Сагу. Только тогда я её читал не под своим пологом, а в монастыре, Студийском, стало быть. Там копия имелась ближайшая, но, как видимо, в столице тоже текст отложился, раз эту книгу думские дьяки сработали. Тогда-то меня Рафаил учил. Ух, и с норовом старик! Лупил меня палкой почём зря… Учил так.

— Тебя?! Палкой?! — глаза Елизаветы округлились.

— Ага, — просто кивнул отец.

Она слышала о настоятеле Рафаиле, что это мудрый старец, тот, к кому принять ездить на поклон за советом и наставлением, что вся Четь и далее чтят и уважают владыку из Студийского монастыря, а вдруг оказывается, что он её отца бил палкой… Как-то сразу стало зябко.

— Ты же не оставишь меня там, отец? — в голосе Елизаветы промелькнула мольба.

— Что? Нет… Ни к чему это, да и в монастыре только юношей обучают, девушек и женщин туда не допускают. В крайних случаях, разве что… А, так ты подумала, что я тебя отдам старику? Нет, что ты, Лизонька… Это он только из дерзких мальчишек горазд дурь вытрясать! — отец покрепче сжал плечо дочери.

— А в тебе разве есть дурь?

— Раньше — сколько угодно. Ух, и бедокурил я в своё время, но теперь эти дни уж давно позади. Ты лучше покажи, нашла там Клеона? — спросил отец, кивая на рукопись.

— Несколько раз, ага. Он встречается в списке дружинников Иглунда и в списке кораблей, отплывших от Мирового Очага, но большей частью здесь имена не упоминаются. Просто дано перечисление и то, как дружина объединяла авьянские племена.

— Ага. Огнём и железом. Из книги следует, что наш род здесь не всегда жил. Когда-то мы пришли сюда, как захватчики и хорошо бы нам не забывать об этом. О том, стало быть, и король подумал, когда велел Сагу скопировать. Очень ему хотелось, видать, напомнить, откуда есть-пошла королевская власть и для чего она надобна.

— Для чего?

— А чтобы народ в узде держать, — взгляд отца потемнел, но плечо дочери он сжимал столь же крепко. — Видишь ли, Лизонька, авьяны не жили ладно. Порознь держались, каждый за свой угол радел, никому до соседа дела не имелось. Край у них, да и у нас тоже, выпал богатый: вдоволь рек, озёр, лесов, земли доброй также хватает, в горах есть камень и металлы. Много разного. Бери и работай! Но авьянам всё это не шло, они замкнулись, каждый в своих делах. Когда карлы прибыли, стало быть, дружинники Иглунда, то враз увидели, во что это можно обратить, какую державу выстроить! Иглунд ещё до отплытия оказался избран карлом-над-карлами, для краткости — королём. Ему и положено авьянов соединить. Кого словом, кого и силою, но начало такого. После смерти первого короля другой род принял сию обязанность — соединять и выстраивать. Так традиция из истории до нас дотянулась.

— Это, положим, понятно, отец, а что за край, откуда карлы-энелы взялись? Что это за Мировой Очаг?

— Эта земля лежит далеко за Студёным морем, дальше, чем способны доплыть моряки. В Саге о том сказано мало, но выходит, что Очаг покрылся чёрным снегом, пеплом, стало быть, и оттого-то Волноправец отправился на Инафор. Видать, Мировой Очаг совсем затерялся. Больше его никто не находил.

— Выходит, все эти истории о драконах, великанах и прочем — этого всего нет ныне?

— Трудно сказать, иногда случается, что кто-то сказывает, словно видел великанов в горах, брешут, верно… Змиев иногда, крайне редко замечают над морем или лесами. Но то, наверное, просто птицы какие-то, альбатросы, али ястребы какие… Видал я сам таких птиц, что и телёнка смогут в когтях унести, так что и тут, верно, оно и есть.

— Выходит, Сага — это всё сказки?

— Выходит, так, Лизонька, но, знаешь что? Мы пришли из этих сказок. Змии и великаны остались лишь на страницах, но мои с тобой родичи — они тоже есть на этих страницах и вот мы здесь сейчас.

— От нашей родины остались только эти страницы?

Князь Георгий взял и поднял лицо дочери на себя, а второй рукой окинул дубовые стены, обступившие ледяную реку.

— Это наша родина, Лизонька. Другой не будет.

Сквозь полог шатра ворвался стылый ремарский ветер и едва не опрокинул кубок на карты. Претор открыл глаза и глубже затянулся в меха. Холод северных варварских земель донимал Клавдия, заставлял ныть старые кости и лишал сна, но поделать с этим претор ничего не мог. Следовало двигаться дальше. Зимовка подходила к концу.

 — Декан!

Полог откинулся и внутрь шатра вступил легионер, которого верно прозвали Быком или Медведем за непомерный рост.

— Август?

— Принеси мне поесть и вызови Маркела, — распорядился претор.

— Сию минуту, август.

Довольствоваться пришлось чёрной колбасой и чёрствым хлебом. До тех пор, пока из Цистании не прибудет поддержка, о свежей пище нечего и вспоминать. Солдатский быт угнетал Клавдия. Глупо спорить с тем, что Игнос воздвигнут солдатами, и Империя существует благодаря легионам, но претор не находил нужным потакать тяготам походной жизни. Пресыщенность игносийских сенаторов также не впечатляла Клавдия — эти люди оторвались от народа столь далеко, что едва ли их можно принять за игносийцев. Как и всегда в подобные минуты на ум пришла мысль, что Клавдий не уверен, какой образ жизни ему по нраву.

Перед глазами всплыла картина холмов в Августе — провинции вокруг Игноса. Там, в тиши оливковых рощ у него имелось несколько тысяч югеров[1] — не самый крупный надел в Империи или даже Августе, но вполне хватило, чтобы достичь звания претора в войне против ремарских варваров.

Его прельщал образ жизни, какой вели предки хлебопашцы. Честный, благодарный труд. Обрабатывать свою землю, собирать плоды со своих насаждений или пасти свой скот, а после, под конец дня, наслаждаться видом проделанной работы. Да, Игнос основан солдатами, но первыми солдатами стали пахари. Печально, что те времена безнадёжно утрачены и слава Вечного города поблекла.

Срок, отведённый ему Сенатом, заканчивался, и надлежало поспешить. Клавдий прожевал последний кусок кровянки и запил его водой.

В шатёр вошёл Маркел и застыл в дальнем углу, скрестив пальцы. Чёрные космы северянина-варвара колдун заплёл в серебряные кольца. Глаза ворона тускло мерцали из темноты.

— Я обдумал твоё предложение, колдун. Сегодня ты отправишься в путь.

— Вы приняли правильное решение, август, — Маркел кивнул в такт своим словам. Выглядело так, словно он и не ждал иного ответа. Клавдия настораживало, что его слова заранее известны колдуну. — А что до моей платы?

— Ты получишь, что хочешь, но не ранее, чем задуманное исполнится.

— Задуманное исполнится, август, — слова почтения прозвучали как вороний грай. — Так или иначе. Ещё одно, август…

— Говори уже.

— Когда дело свершится, моя голова окажется ближе к колоде, чем мне бы хотелось. Думаю, уместно сохранить ваш патронат.

— Едва ли мне хочется иметь подобного клиента, колдун.

— В ближайшем будущем вы увидите все выгоды от моего нахождения поблизости, уверяю вас, август, — Маркел повёл пальцами, и Клавдию померещилось, что в руках колдуна заплясал дым. — Минет несколько недель, и вы обретёте желаемое, но дальше ваши желания лишь возрастут, август. Так уж люди устроены. Когда сие случится, я буду рядом снова, чтобы внове указать вам услугу.

— Надо полагать, что цена возрастёт?

— Цена всегда возрастает, но оно того стоит. Власть над миром того стоит.

— Мне не нужна власть над миром, колдун. Лишь над отдельной его частью.

— Я обеспечу вам такую часть, какую вы пожелаете нужным, август.

— Ступай, колдун. Исполни намеченное. Когда дело будет сделано, я отправлю когорту Сульпиция тебя встретить.

— Стоит ли отрывать целую когорту, август? — в льстивом голосе скользнуло сомнение. — Я буду двигаться быстрее один.

— Когда в Энелии грянет война, тебе понадобятся мои легионеры и много. Ты прозорлив и многое знаешь о хитросплетениях души, колдун, но перед войной меркнут все чудеса.

Маркел не стал спорить и, кивнув то ли на прощание, то ли в такт своим мыслям, вышел из шатра претора.

Клавдий потянулся на табурете, вслушиваясь в щелчки собственных костей. Он двинулся следом за колдуном и перед ним предстал его лагерь.

Тысячи палаток выстроились выверенными рядами, а за ними вздымался тын настолько высокий, насколько хватило здешних сосен. У претора под рукой имелось восемь легионов. К середине лета срок его должности истекал, и ему надлежало вернуть легионеров обратно Игносу. Но он попытается этому воспротивиться.

[1] Югер — участок земли, который можно вспахать за один день двумя запряжёнными волами. Равен четверти гектара.

Праздник Феоктистова дня ещё не начался, как прибыл санный поезд князя. Ирма отметила для себя несколько сомнительных селян, выглядящих отчуждённо. Неприязненные взгляды, направленные в свою сторону она также подмечала, но не придавала им особого значения. В дальних волостях люд жил оторванный, к чужестранцам непривычный, а в особенности к женщинам.

Ирма как сумела скрыла своё присутствие в Межручинске и в Спасовом храме, но всё равно шепотки её преследовали. Староста Вересов али кто из его домашних растрепали, что она из княжьих людей. Князю-то самому здесь рады оказать приём, расстелиться во всю ширь, а вот ей — едва ли. Стоило ли удивляться? Она так жила, сколько себя помнила.

Ей подумалось приветствовать Георгия и Елизавету, за которой ей и поручено приглядывать, к неудовольствию последней, но настоятель Рафаил оказался весьма настырен и ловко выцепил стражницу из праздничной толпы.

— Ирма! Не торопись!

Люди почтительно расступились перед настоятелем, образовав свободное пространство.

— Мне подумалось, что негоже тебе одной в чужом краю хаживать. Сам я за тобой пригляд устроить не сумею, но есть у меня ученик, стало быть, инок Лука. Будьте знакомы. Это Ирма, — старик обернулся к рослому молодому мужчине, которого ещё год назад следовало бы называть юношей.

Инок выглядел ошарашенным. Большие, серые глаза так и метали настороженные взгляды на стражницу. Видать, настоятель с ним не сговаривался, а сделал, как захотелось.

— Благодарю покорно, отче, но мне не требуется ничей пригляд, — Ирма сообразила, что Рафаил решил за ней наушничать, а потом пожелал приставить соглядатая, чтобы выведать ненароком княжьи дела.

— Требуется и неча тут спорить. Тебе, может, пригляд и не нужен, да вот остальным — пригодится, — Рафаил обвёл широкой рукой людей Вересовской волости. — Может, кто из них зацепится с тобой и тебе захочется показать, кто здесь власть и ты покажешь, а после уедешь и след простыл, а мне за тобой поправлять. Нет уж, такого не будет. Либо ты здесь будешь под присмотром, либо никак. Можешь так и передать Георгию. Посмотрим, чью волю он примет, твою или мою, человека, который его в купель окунал.

— Вот оно, значит, как, — Ирма удивилась настойчивости Рафаила. Верно, уж слишком понадобилось ему за ней следить.

— Ты не подумай иного. Ты здесь чужая, никогда доселе не бывала в нашей юдоли, а тут места непростые, да и люди особого склада. Понятное дело, что для тебя, мастера твоего ремесла, человек, в первую голову, сосуд крови, но тут надобен иной подход. Лука — человек здешний, уже десять лет как насельник монастыря, знает здесь всякого и край ему тоже знаком. Ты вот ходишь, на всех зыркаешь, что аж нутро переворачивается, а вместо того, чтобы зыркать обратилась бы к знающему человеку, он тебе всё и поведает.

— Выбора вы мне не оставили, отче, — спорить со стариком вышло бы накладно, да и ни к чему оно. Рафаил здесь власть, да и, пожалуй, много где ещё.

Ирма перевела взгляд на Луку. Ей подумалось, что до чего тот пригожий. Не пристало мужчине выглядеть так, по-бабьему красивым. Ещё эти льняные волосы…

Пришлось одёрнуть себя.

— Не отставай, Лука. Я широко шагаю.

На пристани, где остановились княжьи сани, быстро собиралась толпа. Георгий по обыкновению стал раздавать здешним гостинцы: связки сушек, баранки медовые или поделки какие камень-кладских мастеров. Ничего такого, но обрести дар из рук князя — дорогого стоило.

— Ты ведь из северян, верно?

— Родился и рос первые годы в Каланграде, всё верно.

— А родители кто? Отчего тебя в монастырь определили?

— О том мне неведомо.

— Что же, вот и ответ. Рафаил назвал тебя своим учеником, ты тоже чародействуешь? Посоха только при тебе не видать…

— Настоятель обучает меня тайному знанию, это верно. Свой посох я лишь недавно вырезал, ещё не обзавёлся привычкой всюду таскать его с собой, да и едва ли уместно ходить с посохом в моих летах…

Ирма замедлила шаг и вцепилась в руку инока. Она бы взяла его за плечо, но уж больно то высоко висело от земли.

— Твой посох — твоё оружие, носи его с собой всегда. Даже когда есть о чём подумать ином, подумай о своём оружии.

— Ты, как я вижу, сама безоружна, сударыня Ирма, хотя тебя настоятель стражницей кличет. Что же это, сапожник без сапог?

— Настоящее оружие солдата — сам солдат, — Ирма ответила крылатым выражением игносийцев, прекрасно понимая, что инок поймёт её. — Сперва я воюю головой, а уж после добавляю сталь.

Лука и ранее видел князя Георгия, когда тот наезжал в Студийский монастырь, но в прошлые разы ему хватало малой дружины, зато сейчас князь решил прибыть в силе. Одних только саней насчиталось свыше сотни, это не считая верховых. С подобным войском пригоднее являться под стены крепости, а не на праздник.

Иноку подумалось, что, верно, Георгий захватил с собой всех верных приближённых, дабы каждый уверился, что после князя династия Клеонов продлится и далее.

К Рафаилу заторопился настоятель Климент — голова Покровского собора в Камень-Кладе, а заодно и духовник князя. Климент вышел из стен их монастыря, а потому их связывали с Рафаилом старые, дружеские узы.

Впрочем, настоятель Студийского монастыря многих своих братьев роздал по соборам и храмам в державе, а заодно и в видные боярские рода. Так Рафаил «скреплял согласие», как он сам говаривал и, судя по тому, что Лука наблюдал, слова у него не расходились с делом. Коли Рафаил и преследовал какую корысть, хотя в то инок никак не мог уверовать, то этого ничто не выдавало. Но почёт и радушие наставнику Луки оказывали повсеместно, сего не отнять.

Князь привлёк к себе всеобщее внимание, и пока Георгий занимался раздачей подарков межручинцам, Ирма скользнула к его саням, дабы увести Елизавету на уже заготовленное ей место за просторным столом.

— Как доехали, моя госпожа? — стражница подала княжне руку, но та её не приняла.

— Камни по реке и то с большим удобством путешествуют, — Елизавета спрыгнула на берег и оглядела праздничный луг скупым взглядом. — Гляжу, у вас всё готово? А это кто с тобой, Ирма?

Княжну Лука раньше не видел. Она выглядела одних с ним лет или чуть помладше, но уже в возрасте достаточном для замужества. Волосы у неё вышли посветлее, чем у русого отца, но глаза такие же ореховые. Елизавета казалась цветущей берёзой.

Ирма сообщила княжне, что настоятель Рафаил оказался столь любезен, что выдал им сопровождающего, дабы их пребывание в здешнем крае прошло без испытаний. Елизавета бросила на инока надменный взгляд, цокнула языком и осталась безучастной к его присутствию.

— Как много тут людей… Пожалуй, под несколько тысяч?

— В Межручинске насчитывается пару тысяч жителей и ещё около тысячи в ближайших деревнях, госпожа. Едва ли кто-то останется дома сегодня.

— Ещё бы они остались, праздник-то не всяк день бывает. Лука! — в голосе княжны прорезалась властность. — Раз уж ты здесь, инок, расскажи, чем местные люди живут. Мне ведомо, что здесь сходятся две реки, но кроме них что здесь происходит?

Лука коротко описал бытие Вересовской волости, и какую роль во всём её хозяйстве исполняет Студийский монастырь.

Елизавета степенно кивала, пока Лука сказывал. В это же время князь кончил раздавать подарки и оказался в компании настоятеля Рафаила, а заодно собственного духовника и остальных сподвижников. Межручинцы, почуяв, что творятся дела не по их чину, отхлынули поближе к столам. Первые бочонки с мёдом и винным зельем уже откупорили и мастера стали бодрее укладывать настил для плясок.

— А как здесь к моему отцу относятся, к княжеской власти?

— Полагаю, что я не покривлю душой, сказав, что в здешней волости князя Георгия почитают и любят. Многие беды обходят Межручинск стороной, и его жители видят в том силу доброго правления князя в Камень-Кладе.

— Вот оно, значит как, — слова Луки нисколько не умаслили Елизавету. Княжна всё так же выглядела неподступной. — А о короле что думают?

— Тут, — Лука крякнул, — в Межручинске незадача с королём. Окрестных земель королевская власть никак не касается, а потому люди о короле не думают и иные даже имени короля не ведают. Оно им просто ни к чему.

— Удивительно, ведь ваша земля ближайшая к Ланару из всех земель Западной Чети.

— Те, у кого есть дела в столице, проплывают мимо Межручинска и нас их дела особо не трогают. У нас тут житьё-бытьё размеренное, спокойное.

— Ничего, вскоре это прекратится. К следующему Феоктистовому дню всякий здесь узнает о короле, — Елизавета села на своё место.

Луке стало любопытно, что имела ввиду княжна, но не осмелился спросить.

Между тем, братья-иноки заторопились обставить княжеский стол, как подобает. Несколько недель кряду иеромонах Зосима выписывал заморские вина из Каланграда, так что гостей из Камень-Клада удалось удивить. Блюда перед княжной расцвели кушаньями, каждое из которых придирчиво осмотрела Ирма, а некоторые и опробовала. Вино даже запечатанное сургучом в стеклянной бутыли сперва попало в кубок стражницы, а потом уже оказалось у Елизаветы.

Инока, к его удивлению посадили здесь же, рядом с княжной, хотя ему подумалось, что Елизавету стоит посадить ближе к отцу или в окружении людей её круга. Но, по всей видимости, общаться княжне предстояло лишь с насупленной стражницей, да с ошарашенным иноком. Чему удивляться, что княжна выглядела не в свой тарелке?

Георгий дождался, пока многотысячная толпа рассядется по длинным столам, коими оказался заставлен монастырский луг, пока все кубки, чарки и чашки наполнятся веселящим зельем и сказал простую речь, сведшуюся к мысли, что жить хорошо, но хорошо жить ещё лучше. На том и кончил.

Лука не стал ждать, пока остынет еда и отрезал себе щедрый ломоть от пирога с ухой. Уже завтра настанет Страстной пост, в течение которого следовало воздерживаться о потребления мяса, молока, яиц и рыбы. Лишь к середине весны инок сможет вновь отведать скоромную пищу.

Вокруг шумели тысячи людей, и Лука не сразу обратил внимание, что Ирма подалась к нему.

— Лука, ты мог бы отвлечься от набивания живота?

— Что такое? — очередной кусок пирога застыл на полпути ко рту.

— Это же ваш староста там, в центре того стола? — Ирма указала ножом на соседей. — Михей Вересов, верно?

— Да, это староста, а что не так?

— Пока не могу понять, но за тем столом кое-кого не хватает. Там ведь должны сидеть все дьяки межручинские?

— Я не занимался рассадкой, но разумно предположить, что их всех бы посадили поблизости. В прошлые года так оно и происходило. А что, кого не хватает?

— Мне так и подумалось, — невпопад ответила Ирма.

Луку кольнуло беспокойство. Он присмотрелся к старостиному углу, но не сумел определить, что могло переполошить стражницу.

Его плечо тронула рука.

— Что такое приключилось? На тебе лица нет, Конон…

— Это всё икона, ты же помнишь, что она тяжела, а если добавить огня… Настоятель предупреждал, да я запамятовал…

— Что случилось с иконой?

Лицо Конона исказилось ужасом. Только сейчас Лука обратил внимание, что тот захватил с собой посох.

— Она упала. Зосима попал под неё.

В старину, во времена первых гонений, новообрящие нуждались в стойкости и защите. Покуда императоры и их наместники неустанно выкашивали поголовье илианцев и истребляли общины, распространяющиеся из Халкидии, людям пришло на ум применить силу внушения.

Изначально иконописцы изображали истории, о которых сказывал Пророк Илия и образы первых его сподвижников ещё до того, как их возвели в высший ранг святых. Но сила изображения хоть и поддерживала Учение, всё же не могла тягаться с ударом кнута. Тогда-то появились первые иконы, повествующие об обратной стороне Учения. Илия учил, что Небесный Пастырь есть Любовь.

Господь, хоть его так редко упоминали примет всякого достаточно лишь придерживаться Веры. Но коли уж её отвергнуть, то здесь наступал переломный момент. Любовь Пастыря имела свои границы. Господь хоть и слыл всемогущим, но не безграничным. Существовали и силы, противоборствующие ему.

Изначально о тех силах в Учении не сказывалось. Илия не учил, что за отступничество от Пастыря последует какое-то наказание и в последующем, Иосиф и Исмаил обходили стороной Нелюбовь Господа, но в Писании, составленном несколько позднее смерти Исмаила, сыскался намёк, что в Вере есть место и для наказания.

Впервые это проявилось на семидесятый год после гибели и воскрешения Илии на костре и за сорок лет до рождения Исмаила. Тогда среди одной из общин илианцев стали распространяться обереги — жетоны, изображающих ангелов мщения. До того считалось, что ангелы — сие есть бестелесные духи, соглядатаи Пастыря на смертной земле, проводники Его Воли и что они не делают ничего сверх увещевания и наставлений. Их даже изображали без рук. Собственно, и без всего остального туловища, им оставили лишь голубиные крылья.

Но ангелы мщения оказались иными. Они имели и тела, и руки для деяния. Крылья их оказались вороными. Их задачей стало не увещевание, а возмездие.

Уже невозможно проследить, откуда взялся подобный образ, но не трудно вообразить, как люди, подвергнутые лишениям, и гонениям ищут спасения в силах невещественных и те вдруг обретают смысл.

Жетоны мщения быстро распространились по провинции Терция и очень скоро наиболее деятельных гонителей илианцев стали находить зарезанными, а ведь чернокрылых ангелов изображали с легионерскими клинками.

Это вызвало беспокойство в Игносе и новую волну реакции. Носителей жетонов мщения стали преследовать особо рьяно и в ответ на новые пытки появилась Икона.

Строго говоря, в год её создания название реклось, как Икона Неустанной Любви, но за прошедшие семь веков это название обтрепалось и, будучи самой сохранённой в Студийском монастыре, её имя сократилось просто до Иконы.

На Иконе мастер, чьё имя никогда не стало известным, изобразил мужчину, находящегося на пороге зрелости. Он отдыхал на одиноком лысом валуне. Его образ говорил об усталости, на плечи навалились тяготы. Ничего такого, на что стоило кинуть взор, если бы из его спины не росла пара вороных крыльев. Имя изображённого мастер не указал, сие становилось очевидно всякому, кто жил в те времена и даже сейчас, спустя тяжесть прошедших лет, вопросов ни у кого не возникало.

Икона Неустанной Любви очень скоро обросла слухами и сонмом паломников. Многие возжелали её увидеть, и потакать такой силе имперская рука никак не могла себе позволить. Икону постановили истребить, а мастера бросить в костёр. Многих тогда сожгли, очень многих.

В Терции вспыхнули мятежи, а после заполыхала вся империя. Костры поднялись и над Вечным городом.

В Игносе и ранее случались межусобицы, но никому и в голову не могло прийти, что придётся проливать кровь соседей из-за какого-то культа, появившегося меньше века назад и слывшего далеко не самым значимым. Но после Иконы об Учении прознали и заговорили даже те, кто никогда слыхом не слыхивал о Пастыре. Семена пророка Илии распространились по всем имперским провинциям и оставалось совсем недолго до того, как следующий пророк, Исмаил соберёт богатый урожай.

Когда пыль улеглась, а царский дворец сменил трёх владельцев в течение года, Икона Неустанной Любви ушла из истории, чтобы позднее её разыскали уже после походов пророка Иосифа в Цистании — самой северной провинции.

Краски поблекли на Иконе, покрылись темнотой, дерево стало хрупким и сухим. Иные бы посчитали, что так Пастырь сам желает истребить своё непрошенное изображение, но Икону решили сохранить. Её перевезли в Студийский монастырь, который уже тогда слыл самой уважаемой общиной Северного Инафора.

Здесь её уберегли от тления, но всё же Икона пребывала в весьма ветхом состоянии. Любое неверное движение или даже некоторое время в ненадлежащем содержании и артефакт прошлого мог окончательно захиреть.

Сама Икона не имела статуса реликвии. На изображения Пастыря оказался наложен запрет поздними общинами, и далее сие решение нашло подтверждение в разных эдиктах Церкви и Энелианской Митрополии. Вопреки множеству противоречий между Церковью и теми частями илианского мира, что не пожелали подчиняться патриарху в Игносе, решение об Иконе Неустанной Любви оказалось единодушным. Так что изображение Пастыря на Иконе вышло противоречащим илианским канонам и, строго говоря, оно даже не имело положения иконы. Собственно, вернее всего не называть её Иконой, уж тем более не с большой буквы.

Но память людская распорядилась иначе. Икона Неустанной Любви сохранила своё обаяние и всякий, кто смотрел на неё, полагал, что смотрит прямо на Пастыря. У того имелось множество иных изображений и образов, скопившихся за века, всякий народ и всякое племя почитало за правду, что Господь похож на них, но в истории не нашлось такого образа, ради которого люди сжигали бы империю.

Так и вышло, что в Иконе не оказалось канонической силы, но силы авторитета — более чем в избытке.

Икона хранилась в скрытом месте, сухом месте в глубинах монастыря. Размер она имела под стать тому, кого на ней изобразили. Один человек, особенно молодой и крепкий, подобно Конону, мог и сам поднять Икону наверх, в залы для служения, но предпочтительнее, чтобы этим занимались двое.

Иеромонах Зосима нёс ответственность за всё монастырское хозяйство, а потому его присовокупляли к перемещению реликвий и тех предметов, которые к реликвиям не относились, но свою цену имели.

Как понял Лука, крепления, за которые Икона держалась на стене высохли совершенно. От жара свечей, поднесённых для освещения, крепления лопнули, и Икона свалилась на Зосиму, отчего тот ушиб ногу. Иеромонах имел почтенный возраст, и любое повреждение сказывалось на нём самым скверным образом.

Когда иноки прибыли в потайную комнату, Зосима метнул на обоих строгий взгляд. Он сидел на нижней ступени и потирал ушибленную ногу. Икона стояла, притороченная к стене. Странным образом, и Пастырь и иеромонах оказались в одинаковых позах друг напротив друга.

Луке бы не хотелось оставаться в этом месте одному. Как знать, какие мысли могут прийти в голову от подобного соседства.

— Конон, тебя только за смертью посылать. Давайте же, помогите мне!

Кое-как иноки вывели иеромонаха наверх, где о том нашлось кому позаботиться, а сами спустились вниз. Зосима напоследок ещё раз проговорил, что стоило совершить с Иконой.

— Давай я с левого края, а ты — с правого? — предложил Конон.

— Добро.

Странным образом взгляд Пастыря устремился вдаль, навстречу мыслям, но некая сила приковывала Его взгляд ко всякому, кто посмотрит на Икону. Лука пробовал смотреть себе под ноги, пока взбирался наверх, но всё равно чувствовал на себе горящий взгляд.

Он знал, что в Иконе чародейской силы не имелось. Её писали задолго до того, как знаниям человека открылись подземья Старого Народа, где люди отыскали Рундрева и прочие осколки былой истории. Конечно, Пророки творили чудеса, но то не имело ничего общего с чародейством. Сила Пастыря стояла куда выше того, что умел Лука или даже сам Рафаил.

Чародейские вещицы имели собственный вес и со временем, когда Лука погрузился в таинство Старого Народа, он научился предчувствовать наличие чародейской силы и её в Иконе Лука не чуял, но всё же… Икона вызывала трепет.

Это не мог оказаться Господь, но при одном только взгляде сомнения отпадали… Пусть это не Господь, но сила Его велика.

А потому следовало держать икону как можно крепче.

Иноки подняли Икону в небольшую залу и водрузили на алтарь, предварительно убедившись, что свет никоим образом не попадёт на изображение. Конон для верности занавесил Икону тканью.

Лука поразился, какая в монастыре установилась тишина. Там, за стенами шумел люд и поди уже играли гусляры, но здесь даже одинокая капля, пробравшаяся сквозь прохудившуюся кровлю, звучала булыжником летящим со скалы.

Шум извне оборвался.

На Луку накатила волна хлада, пронизывающего до костей.

— Это что же?.. — Конон поёжился. Он ощутил то же самое.

— Чары, ага, они самые! — Лука метнулся прочь из залы и выскочил в клуатр, чтобы оттуда забраться на стену и поглядеть, что происходит на праздничном лугу.

Конон не отставал.

Тишина исчезла столь же быстро, как и появилась. Вместо весёлого гама над лугом поднимались испуганные крики и перепуганный плач.

Лука взлетел наверх столь быстро, что рёбра впились в нутро. Во рту проявился вкус железа. Так всегда бывало, когда поблизости проявлялись сильные чары. Волна — первый признак, что завеса мира приоткрылась, но теперь тайная сила отступила.

Люди схлынули, праздничные столы оказались раскиданы по лугу. Место, где сидел инок, раскололось пополам, а позади чадящей дымом ямы лежала княжна Елизавета, откинутая на три сажени. Она не шевелилась. Люди вокруг лежали вповалку, один на другом.

Лишь одна стражница стояла на ногах.

Двери палаты отворились, и внутрь вошла барыня в золочёном платье с красной каймой и покрытом жемчужной сеткой. Рыжие волосы она скрыла шёлковым платком.

Пётр Капацын крякнул и встал из-за стола, дабы оказать почести вошедшей.

— Как я погляжу, ты здесь один, Пётр? — София деловито оглядела палату.

— Собрание Думы начнётся только через час, раньше здесь никто не объявится, — дьяк окинул ладонью просторный стол на два десятка душ. — Слугам сюда дозволено являться лишь по особой надобности. О чём вы хотели поговорить, моя королева?

София прошагала до стола и заняла первое попавшееся место. Пётр отметил, что там обыкновенно сиживал боярин Красный, но София едва ли могла это знать. На памяти дьяка, она попала в эту палату впервые, а он здесь служил уже с двадцать лет и не пропустил ни одного собрания.

— Я бы велел подать вам вина или чего иного, но здесь не дозволено…

Королева прервала дьяка поднятием ладони.

— Мне ничего не требуется. Только лишь переговорить с тобой, Пётр.

— Здесь сложности нет. Ваша воля, я повинуюсь, только вот не понимаю, какая у вас ко мне надобность. Я всего лишь обычный дьяк.

— Ты не просто дьяк, Пётр, ты думский дьяк, а если быть до конца честной, то ты старший над всеми думскими дьяками. Ты единственный из всех, кто не состоит с королём в родстве и при этом тебе дозволено сидеть за этим столом и высказывать свои мысли. Я же правильно говорю, ни в чём не ошибаюсь?

— В ваших словах ошибки нет, моя королева. Всё так.

— Напомни мне, Пётр, твой дед ведь пахал землю, да? Кажется в Южной Чети? На землях бояр Ряполовских?

— Да, моя королева, мои корни их хлебопашцев.

— А отец открыл в Ланаре лавку?

— Лавка имелась, но отец, Алексей, уже отошёл от дел. Лавку он передал моим меньшим братьям и сам сейчас доживает свой век здесь, вблизи.

— Выходит, ты внук хлебопашца и сын лавочника? А грамоте ты где обучался, Пётр Алексеевич?

— На думскую работу не так много мест для обучения в королевстве. В Студийском монастыре ближайшее место.

— Так значит, ты обучался у Рафаила?

— Стало быть, так.

— Каким он тебе кажется человеком? — голос королевы смягчился, словно Петра пытались умаслить.

— Рафаил — человек, — Пётр замялся, сперва подивившись вопросу, а после задумался, стоило ли говорить откровенно. — Человек он весьма живого ума и деятельный к сему. Радеет за народ и державу. Надёжная опора.

— Надёжная опора? — повторила София, как показалось Петру с вопросом. Она хотела дополнить, но после передумала и спросила нечто иное.

— Ладно, с этим покончено. Что там за вести с юга? Как обстоят дела с Гривой?

— Я подготовил это для общего собрания, моя коро…

— Желаю знать сие до того, как прознают остальные.

— Даже до короля? — сорвалось с языка у Петра.

София переплела пальцы. В глазах отразился золотой проблеск дня.

— Короля сегодня ждать не стоит. Павел занят важными делами, так что докладывай, Пётр Алексеевич.

— Как скажете, моя королева. Итак, оттепель в этом году в Южной Чети наступила раньше, Пастырь благоволит. Дружина боярина Ружинского вот-вот снимется с зимовки и отправится на Холмицу. По моим сведениям, запасов в городе хватит лишь до весеннего сева. Осада не должна затянутся. Боярин Вяземский значительно усилил собственное войско, и его конные перекрыли тракты в иные части королевства: ежели кто из бунтовщиков пожелает скрыться из осаждённой Холмицы, то им придётся пробиваться сквозь умелых ратников. Боярин Друцкий установил дозор над кочевьями Белого Поля. Если из Ирмана на подмогу Гриве подойдут степняки, нам сообщат и мы будем готовы их встретить в силе.

— По всему выходит, что с падением Холмицы бунт Гривы завершится?

— Это последний оплот бунтовщиков, моя королева. Все иные оспины прижгли ещё в осени, а за зиму они лишь что могли, как кое-как зализать раны. Дума опасалась, что к Гриве подойдёт кто-то из Валнара али Ирмана, но не случилось.

— Грива посылал кого-то к соседям? Просил подмоги?

— Насколько мне известно, бунтовщики ни у кого помощи не просили.

— Жаль, коли так, их можно бы представить изменниками державы, дабы повывести сочувствующих, но так они лишь бунтовщики, но и то хлеб. Как скоро Олег Ружинский осадит Холмицу?

— Боярин сказывает, что ему понадобится срок от двух недель, но я склоняюсь к сроку в три недели.

— Отчего же это, Пётр Алексеевич?

— Боярин Ружинский пойдёт по землям, где ещё недавно орудовали пахари Гривы, народ там не склонен потворствовать боярской власти, а уж особенно — Ружинскому. Не знаю ведомо ли вам…

— Ведомо, — королева отмахнулась от следующих слов дьяка, как отгоняют докучливую муху. — И что же народ? Склонен к измене?

— Некоторые, более там, где бояр согнали с их мест, поддерживают бунт. Число сторонников Елизара Гривы не ослабевает день ото дня и за зиму в его отряде случилось заметное пополнение.

— Сколько теперь?

— По последним письмам, не менее чем шесть тысяч душ, моя королева.

— Шесть тысяч! — выдохнула София. — Этого хватит перетрясти королевство снизу доверху.

— Сие верно, но верно и другое. Забота пахарей — добыча хлеба, а когда пахари не пашут, то у них не бывает хлеба, но шесть тысяч душ едят как шесть тысяч душ. У Гривы большое войско, но мало способов его прокормить. Весну им никак не продержаться. Наверняка в скором времени мы увидим отток из его отряда: весьма многие задумаются, не лучше ли отправится домой сеять яровые? Так что шесть тысяч в войске — это весомо, но это шесть тысяч пахарей, а не ратников. Уж тем точно о хлебе насущном тревожится нечего, а у Ружинского ратников достаточно.

— Нужно проследить, чтобы боярин Ружинский ни в чём не нуждался. Он станет нашей опорой в усмирении Южной Чети. Пусть действует без оглядки.

— О том уже сделаны некоторые приготовления, моя королева, но причиной сегодняшнего собрания Думы как раз должно стать выделение нового вспомоществования. Из казны, стало быть.

София поморщилась.

— Чего этим южанам всё неймётся. Какой год они всё недовольны, правда, до бунта всё не доходило.

— Причины всё те же, моя королева: малоземелье. Южная Четь велика, да и людей в ней поболее, чем в остальных Четях. А в последние тридцать лет число сельских обывателей возросло вдвое. Обратная сторона благотворного правления отца Павла, Василия, стало быть.

— То что в стране излишек населения мне ведомо, но что люди нынче из-за того звереют и идут резать бояр… Отчего землепашцы не идут работать в города? Раз им земли не хватает, то пусть отправляются в отход, на заработки.

— Отходниками, моя королева, многие города и так переполнены. В некоторых волостях введены ограничения на перемещения. Скоро эдак придётся и в столице завести.

— Да людей вовне палат и впрямь изрядное количество. В речном порту иной раз бывает, шагу не ступишь, приходится добавлять себе гридней. Скажи мне, Пётр Алексеевич, как бы ты решил вопрос с излишком народонаселения?

— Разумнее решать проблему с разных концов. Можно увеличить распашку новых земель. У нас есть заболоченные области в Западной и Северной Четях. Можно провести их осушение, чем мы займём достаточное количество людей, а после приведения земли в годность, отдать её под распашку, так мы выберем значительное количество людей из Южной Чети и лишим тамошних горячих голов бунташной подпитки.

— Звучит дорого. Казна едва ли в силах покрыть подобную задумку, Пётр Алексеевич.

— Всё верно, моя королева, казна не в силах. Для осуществления оного понадобится внушительный заём, но в державе полно людей имущих. Многие из них в состоянии ссудить королю требуемую сумму, коли дело окажется стоящее, а оно таковым и будет.

— Людей при мошне и впрямь полно, твоя правда, Пётр Алексеевич, но кто имеет деньги, не торопится с ними расставаться. Изрядное число тех, кто заслуживает упоминания здесь и сейчас, тратят излишек средств на обеспечение собственной стражи. Богатейшие рода королевства имеют дружины едва уступающие королевскому войску и всё содержится на те самые средства, каковые ты хочешь отобрать, Пётр Алексеевич.

— Есть и иное решение задачи с малоземельем. Расширение городов. Предоставление купечеству новых вольностей, дабы они смогли самостоятельно строиться и открывать заведения промысловые и торговые без приговорения местной знати.

— Это вызовет сопротивление со стороны бояр. Сам знаешь, Пётр Алексеевич, они на такое никогда не пойдёт. Боярство держит торговлю.

— Всякая реформа стучит по головам. Надобно решить, какие головы державе надобнее, а каковыми стоит пожертвовать, — дьяк развёл руками.

— Ты и впрямь человек Рафаила. Впрочем, ты и сын своего отца. Будь ты боярским сыном, у тебя бы не то, что язык не повернулся подобное предложить, но даже и мысль не повернулась в эту сторону. Так значит, твой совет такой: либо обобрать боярство, либо отобрать их вольности?

— В мыслях это звучало иначе, но суть вы ухватили верно, моя королева. Важно донести до бояр, что решения оные принимаются для блага всей державы, а не только отдельных людей. Что выгодно державе, то выгодно всякому её обитателю, без исключения. Да, поначалу будет недовольство и разлад, но по итогу мир устроится и коренная проблема малоземелья, сотрясающая Энелию, отомрёт. Но ежели проблемой не заняться сейчас, то завтра её уже невозможно будет назвать таковой, завтра она станет бедой.

Подходило время собрания. Королева София осталась в палате, замещая короля, находящегося в отлучке по некой важной причине. Пётр установил для себя выяснить, по какой именно.

Первым в Боярскую Думу явился Семён Красный. Боярин завёл себе привычку оказываться в нужном месте в нужное время, и притом с его лица никогда не сходила маска невозмутимости. Первейший из первых, вернейший из верных — такую репутацию он себе возвёл. Он ведал Посольским приказом и, отвечая за внешние сношения королевства, объездил весь Северный Инафор, побывал даже в Игносе, со многими правителями оставался накоротке и весьма многие причисляли к его заслугам то, что ирманские набеги, бывшие в обыкновении вещей, ныне совсем иссякли.

Пётр знал, что за стеной спокойствия, выстроенной боярином, скрывается деятельный ум и страстное сердце. Свои интересы Красный ставил выше государевых или каких-либо ещё. В каждое посольство боярина отряжали с богатыми подарками для соседей, но домой он возвращался непременно с ещё большими дарами. Дьяк ведал, какими посулами Красный добивался спокойствия на границах и какая торговля уходила из рук короля Павла. Красному удалось сотворить державу внутри державы, и в самом деле соседи не нападали не столько на Энелию, сколько на державу Красного, видя в последней предмет своего обогащения. В сущности, кому Красный и хранил верность, так это самому себе. Пётр не находил этот подход сколько-нибудь достойным, но он умел оценить достоинства мира, а значит, раз колесо истории крутится без смазывания людским маслом, то и трогать его нечего.

Красный если и удивился тому, что вместо короля на собрании будет присутствовать София, да ещё и на его месте, то не посчитал нужным изобразить на лице подобающую реакцию. Он разом приступил к тому диалогу, который они с Софией вели какое-то время назад, заключающегося в обсуждении новых валнарских гобеленов.

Следующим в палату вошёл Борис Гагарин. Вопреки своему предшественнику нрав он мел куда более открытый, если не сказать буйный. Молчание не входило в число его привычек, а потому для окружающих он слыл открытой книгой, впрочем, и у главы Поместного приказа имелся камень на душе, который тот тщательно оберегал.

Пётр подозревал, что человек ответственный за установление размеров податей в державе, может иметь корысть, а потому приладил к Гагарину соглядатаев. Те выявили, что боярин имел рыльце в пушку, но куда более скромных размеров, чем следовало ожидать, отмахивал на сторону, но не хапал горстями. Что куда более весомо, так это то, что у боярина выявился незаконнорождённый сын. Единственный из ныне живущих. Гагарин нацелился оставить нажитое этому сыну, но чтобы выхлопотать право дать оному собственную фамилию, определил Даниила бесфамильного в ратники, в полк Демьяна Семёновича Красного, где бы тот выслужился, завоевал почёт, а после мог заполучить себе знатную фамилию и все прилагаемые к ней привилегии.

Но пока того не произошло, родство боярина и ратника не поддерживалось и для всех оставалось в тайне, кроме тех, кому следовало управлять тайнами. Пётр находил потешным то, что сыновья обоих бояр служили вместе, но при том, Красный и Гагарин на дух друг друга не переносили. Не то чтобы для их нелюбви имелась какая-то весомая причина, просто так сложилось.

Третьим прибывшим стал Андрей Ружинский, старший брат Олега, идущего ныне на Холмицу. Он как глава Бронного приказа как сумел, вооружил войско брата и всех иных бояр, выступивших против бунтовщиков Гривы.

Боярин Ружинский годился в отцы нынешнему королю. Он заседал в Думе ещё при Василии. Пётр ещё не обучился грамоте, а Ружинский уже возглавлял самые разные приказы. В Ланаре едва ли могла найтись палата, в которой боярин не побывал в качестве головы. Столь богатый опыт начальствования объяснялся не выдающимися способностями или деловой удалью, а полным отсутствием стержня. Боярин слыл безобидным и старался ладить со всеми, а потому не представлял угроз для тех сил, коим нет имени, но которые незримо направляют ход державы. Впридачу к тому Ружинский имел молву ведомого человека, что завсегда выгодно для короны. Что ни поручи ему, то будет исполнено, ладно, али дурно — значения не имело, лишь бы государевы указы приговорялись.

Пётр не доверял Ружинскому. Не то чтобы он доверял хоть кому-либо за столом Боярской Думы, но Ружинский вызывал у дьяка наибольшие опасения. Безобидность, которая так возвысила боярина при Василии и позднее, при Павле, казалась Петру несокрушимым щитом. Странным образом боярин сумел превратить свой хлипкий позвоночник в опору столь надёжную, что Пётр не знал, как сокрушить такую. Если боярин пожелает стать угрозой, он ей станет.

Степан Туровский в попытке забраться в палату, произвёл некоторый переполох. Во дворце, равно как и во всех боярских избах ношение оружия дозволялось только служилым людям, но не боярам, чтобы те в порыве страсти не взяли грех на душу, как то сказывалось в указе, но на самом деле, так королевская власть утверждала своё первенство, что де перед королём надобно находиться безоружным. Но Степан, как начальствующий Разбойным приказом и сам имел образ соответствующий. Указы он воспринимал своеобразно. Власть короля боярин уважал, но всегда проверял на прочность.

Вот и сейчас Туровский решился прихватить на собрание кинжал, каковой стража при двери потребовала отдать, на что боярин упёрся рогом и расстаться с оружием не пожелал, но гридни своё дело знали, а также ведомо им и то, что Туровского упорство лишь потехи ради. Боярин изрядно позабавил Думу препирательством, но стоило ему зайти внутрь, как он подмигнул уже пришедшим и занял свободное место.

Пётр сбился со счету, сколько раз Туровский оказывался предметом толков. Иной раз шли разговоры, главу Разбойного приказа переменить, но своё дело тот знал отменно. В столице и в округе всякий знал, что стоит начать лиходеить, как у боярина Туровского враз сыщется верёвка потуже. Конечно, тати умудрялись промышлять и в нынешнее время, особенно, когда в город стекался люд со всех концов державы, но расправа не заставила себя ожидать.

Для дьяка не имелось секрета в нравах Туровского. Боярин по молодости сам, с дурости в татях ходил, бунтовал против отца так, случалось в его жизни всякое, но вот случилось так, что жизнь заставила образумиться. Налетели тати на непростую добычу и та едва их под корень не вырезала. Что там уж случилось, говорили разное, но суть такая, что ватага числом в дюжину напали на одинокого всадника, и от дюжины осталась троица. Пётр нашёл двух оставшихся, хоть минуло с той поры как двадцать лет, и внимательно выведал у них то, что сталось. Выяснилось, что Туровский сотоварищи попался под руки чародею, но не монаху, ибо тому грех на душу взять ничего не стоило. Скверная история.

От неё то и отсчитал боярин своё нынешнее положение. Голову сам отрастил на плечах и стал лишать оной тех, кто его подлости повторить решался. Грехи, стало быть, замаливал не словом, но делом.

Парамон Курбский, глава Сокольничего приказа явился вместе с Терентием Кропоткиным из Челобитного приказа. Оба в Думе оказались недавно. Не прошло ещё и года, как они получили места. Парамон и Терентий сызмальства вели знакомство с Павлом и проводили с королевичем больше времени, чем в родных имениях, что и определило их дальнейший путь.

Пётр пока не торопился составить мнение о молодых боярах, но приглядывал за ними, равно как и за всеми остальными. Свои приказы они вели, как умели, а умели они немногое, но вперёд головы не поднимали, а выжидали своего часа, что уже сказывалось положительно. Дьяк глядел на обоих и думал, что хоть эти-то его переживут, но всех предыдущих он непременно похоронит.

Последним явился великий князь Михаил и запер за собой дверь.

Пётр отметил, что вместе с королём в отлучке находился глава Лодочного приказа, Юрий Шаховской. Оный приказ создался совсем недавно, а потому глава его часто проводил время с Павлом, который всячески потворствовал речному строительству, желал строить флот на Студёном море, а заодно и пробить Южную Четь глубже, к Лунному морю, чему издревле мешали ирманские кочевники.

Также отсутствовал и глава Расправной палаты, Ефим Рогнедов, но тот вообще не часто мог урвать минуту на посещение Думы, уж слишком чрезмерно погружался в прения. Подобная вовлечённость служила предметом восхищения и негодования одновременно. Зачастую к боярину возникали вопросы по тому или иному предмету и, в таком случае, за ним приходилось посылать отдельно.

Король объяснял это тем, что его палата перегружена делами, но Пётр знал, что у боярина Рогнедова наготове имелась прорва дьяков, могущих разбирать все поступающие прошения, так что его личное участие требовалось постольку, поскольку. Однако же боярин не торопился покидать отведённых ему казённых палат, как всем казалось, но от Петра не укрылось, что Рогнедов втайне выбирается из города и встречается с неизвестными людьми, вид которых не походил на расхожий образ энелианца. Соглядатаи сообщали, что люди походили на валнарцев, но в равной степени могли оказаться и жителями Восточной Чети, и иных восточных королевств. Для точного выяснения кто это мог оказаться, требовалось сбросить личину надзора и обнажить свои интересы, а Пётр пока не имел желания раскрывать свои намерения. Так или иначе, глава Расправной палата вёл закулисную игру, впрочем, кто её не вёл?

Михаил оглядел присутствующих бояр внимательным взглядом, задержался на Софии, кивнул своим мыслям.

— Мы готовы?

— Вполне, великий князь, — откликнулся старший дьяк Боярской Думы.

— В таком случае, докладывай, — Михаил уселся во главе стола, где по ранее сиживал его брат.

Пётр доложил о делах с бунтом Елизара Гривы и какие меры готовятся к его устранению.

Последовала некоторая перепалка о суммах, требуемых на снаряжение новой ратей, взамен выпавшей, собранной боярами Южной Чети. Ружинский предлагал восполнить боярам траты в полной мере, но Гагарин напирал на то, что бунт — не вина королевской власти, а потому казна ничем не обязана удельным боярам. Он считал, что уже оказанной помощи более, чем достаточно к устранению обсуждаемой неурядицы. Красный взял слово и сказал, что в вопросах ратных следует посылать не золото с серебром, а войска. Он предложил, что если намеченные планы сорвутся, можно из столицы отправить королевский полк, один или несколько. Вопрос оставили на усмотрение короля.

Михаил заверил, что передаст все советы старшему брату и тот примет лучшее решение. София смолчала, но при том ловила каждое слово.

Туровский хотел обсудить, что делать с Гривой и его сподвижниками после разгрома бунта, но Михаил укоротил главу Разбойничьего приказа тем, что медведь пока не изловлен, чтобы его на цепь сажать. Как с бунтом будет кончено, так они и подумают о судьбе зачинщиков. Взамен великий князь потребовал от Туровского доложиться о состоянии дел в державе.

Степан начал с описания того, сколько татей изловили его служилые люди за время, прошедшее с последнего собрания Думы. Число вышло немаленькое, часть уже перевешали, оставшиеся ждут приговоров из Расправной палаты. Боярин посетовал, что за зиму расплодилось много лихоимов. Сообщения о разбое приходили из всех концов Энелии. Если на коронных землях и землях удельных бояр Расправный приказ оказывался в силах сдержать нападки татей, то в Четях таковой возможности у них не имелось. Туровский окончил свою речь теми же словами, каковыми оканчивал любой свой доклад уже пять лет к ряду: — И всё-таки считаю, что надобно учредить Ямской приказ для установления порядка на трактах.

С тем и кончил.

Обыкновенно Павел на такое отвечал, что единственное хотенье бояр — это чтобы существовало ещё больше бояр, и не давал ходу для учреждения нового приказа. В этот раз его обычай поддержал Михаил.

Король не считал нужным наступать на исконные привилегии князей и бояр из Четей, одна из которых заключалась в поддержании трактов, большая часть из которых относилась как раз к Четям.

Но тут София всех удивила.

— Дозвольте, судари, обозначить своё мнение.

— Изволь, София.

— Задумка о новом приказе хороша, ямские дела нуждаются в присмотре с нашей стороны, о том можно спорить, но моё предложение таково: взглянуть в суть проблемы. Боярство в Энелии пользуется многими привилегиями, как то сбор податей, снаряжений войск и прочая-прочая, включая и надзор за трактами. Власть на земле принадлежит удельным боярам.

— Сие вековой обычай, королева, — осторожно заметил Гагарин.

— Да-да, я помню и чту обычаи, установленные предками, но моё мнение таково, что не всякий обычай хорош. Я считаю, что боярское правление на земле — это хорошо и правильно, но стоит взяться за оное правление как следует. Как уже ранее сказано, бунт в Южной Чети — следствие дурного правления со стороны бояр. Королевская власть не может себе позволить подобному повториться. На западных рубежах маршируют имперские легионы, с юга в любую весну может случиться набег из Ирманской Степи, а на востоке, сами знаете, что деется. Энелия — крепость в осаде, но что допускают бояре? Мятежи в наших хлебных краях?

— Доподлинно неизвестно, что стало причиной бунта, — Ружинский поторопился возразить королеве. — Обиды пахарей велики, но разнятся, мы не можем расправиться со всеми…

— У крестьян нет земли, оттого и бунтуют. После того, как с Гривой будет покончено, следует покончить с теми, кто этот бунт допустил.

— Позвольте спросить, королева, это ваше мнение или мнение короля? — Красный как всегда оставался невозмутим.

— Это мнение матери будущего короля, — София невзначай положила белую ладонь поверх, и знак не остался незамеченным.

Бояре притихли пуще прежнего, хотя и без того не раскрывали рта. Пётру послышалось, как по витражу ползёт муха.

— Моё мнение таково, что раз мы в осаждённой крепости, то следует укрепить власть того, кто этой крепостью руководит. Мы укрепим власть короля и в первую голову, мы начнём сие укрепление в Четях. Если вам есть что дополнить, судари, сейчас самое время.

Бояре заговорили все разом. Один лишь Михаил смолчал.

Следующие несколько часов прошли как в тумане. Лука обратил внимание на время лишь, когда на западе зажглось алое зарево. Межручинцев к тому моменту на лугу уже не оставалось: большая часть из них испарилась сразу, как минуло нападение. Раненых увезли в город позднее, после разговора со старостой и княжескими гриднями. Погибших, по счастью, не сталось.

Настоятель вышагивал вокруг места, где всё произошло, и сердито цокал языком. Лука стоял столбом, не зная чем помочь. Его познания в чародействе ещё не достигли такого значения, чтобы оказать какое-то значение, но вот Рафаил уже поди смекнул, какие чары оказались употреблены против княжны или даже самого князя. Настоятель, однако, не торопился поделиться соображениями с учеником.

Поодаль, на пне, сидела Ирма с перевязанной рукой. Она умудрилась поймать кинжал, летевший прямёхонько в голову Елизавете. Над ней хлопотал Климент.

Луке подумалось справиться о здоровье стражницы, и он направился к ней.

Духовник князя услыхал скрип снега под ногами инока, искоса глянул на того, но сразу разгладил лицо.

— Ах, это ведь ты, Лука? Ученик рафаилов?

— Всё так, отец Климент. Как она?

— Покамест не оглохла, — процедила Ирма, — Вашими молитвами оклемаюсь.

— Это тот самый нож? — Лука указал на лезвие в руках стражницы.

— Ага, он самый, воткнулся так, как молодец в девицу не втыкается, — кинжал хищно блеснул в закатных лучах.

— А это чей герб будет? — инок глянул на медведя, пляшущего с луком.

— Яруниных, — коротко ответила Ирма, сердито крутя оружием на ладони. — Герб дома Яруниных. Вот это самое удивительное…

— А что за Ярунины? Знатный род? Они во вражде с князем? Отчего напали и ещё во время праздника…

— Знатный? — откликнулся духовник. — Более чем. Из той знати, что правила здешними краями ещё до того, как Иглунд привёл энелов. Ярунины ведут родство из старинного авьянского вождества. Пожалуй, лет за пятьсот до Энелии Ярунины появились. Их родовой удел вблизи Шипшенска. Состоят ли они во вражде с князем? Да как тебе ответить, пожалуй, что не состоят, да только чужая душа — потёмки. Сила Ярунин особой приязни к князю Георгию не питает, как и ко всем родам энелов, но, спроси у меня кто день назад, способен ли он причинить какое зло князю али его домашним, я бы твёрдо ответил, что такое немыслимо, но сейчас…

— Душегуб использовал чары и сильные, до чрезвычайности. Я почуял их внутри монастыря. Такого раньше не бывало.

— Да уж, полыхнуло будь здоров! Несколько столов сложились, как листья по осени. Вспышка такая приключилась, как на светило поглядеть! До сих пор не понимаю, как ты поймала сей нож, Ирма. Я как ослеп, только через час стал снова что-то видеть. Аки кутёнок тыкался в стороны.

— У меня большой опыт в таких делах, отец.

— Хвала Пастырю, что ты оказалась рядом, Ирма. Не будь тебя там, быть беде.

— Лука! — Рафаил позвал ученика.

— Да, наставник?

— Чувствуешь что-нибудь? След от колдовства? — Рафаил обвёл посохом выжженный чарами круг на опалённой земле.

— Ничего не чувствую. Никакого следа, — признался Лука после недолгого размышления.

— Вот и я — ничего. Нелепица какая-то… Чары не могут деваться в никуда. Обязательно должен оставаться след. Кто-то приложил изрядные усилия, чтобы скрыть своё присутствие. А заклинание вышло мощным, пожалуй, даже чрезмерно.

— На душегуба оно не подействовало, он атаковал сразу же после заклинания.

— Значит, на него распространили защиту. Простая задумка: отвлечь всех взрывом чар, а после атаковать княжну. Придумано просто, да исполнить нелегко. Заклинание мне, пожалуй, ведомо, но исполнение — выше всяких ожиданий. Тот, кто сотворил подобное колдовство, не тать с большака, зверь иной породы. Нужно разыскать его. Изловить. Любым способом. Ежели того не сделать, — Рафаил показал головой, — нападения повторятся.

Настоятель хотел сказать что-то ещё, но заметил, как к ним подступает князь. Рафаил тотчас забыл о круге и двинулся к Георгию.

— Как здравие княжны?

— Уже лучше, вашими молитвами, отец, станет ещё крепче.

— Она помнит что-нибудь?

— Ничего с того мига, как полыхнуло. Да и я, признаться, не могу мысли в кучу собрать. Что вам удалось здесь узнать?

— Нападавших оказалось двое, по самому меньшему счёту. Один — искусный колдун, он подготовил заклинание и подпитывал его издалека хитрым образом. Оно обеспечило второму возможность бросить кинжал в княжну. Оба сбежали, когда случился переполох.

— Что же, думал, что уже и не доведётся никого в жизни на кол посадить, да, видать, выбора нет. Что-то ещё известно о нападавших? Мне нужно изловить их. Изловить обоих или сколько их там. Они не могли далеко скрыться. У вас здесь дороги заметены, один только путь по рекам, но они под наблюдением, остаётся только в лесу скрываться.

— Леса здешние не таковы, как близ Камень-Клада или иных мест твоей Чети.

— Да уж помню, как ты меня лесом пугал, что он как живой, — князь с тоской бросил взгляд в сторону сумеречной дубравы.

— Лес там и впрямь живой, полон памяти и воспоминаний, — Рафаил пригладил пепельную бороду. — А ещё он недолюбливает живых. В нём полно лакун, незаметных глазу. Земля там заболоченная. Полно горячих ключей. Сверху всё подмёрзло, но стоит оступиться, как вступишь в яму с пахучей водой. Не раз и не два там пропадали люди волости, да не абы какие, а добрые охотники и следопыты. Зверь там тоже водится не чета тому, к какому ты привычен, Георгий.

— Если тебе есть что сказать, отец, то говори, не томи. Время гонит.

— Вот тут мы с тобой разойдёмся, Георгий. Времени у нас в достатке. Дозволь, проясню. Колдун местности нездешней, края не знает, иначе я бы такого враз опознал. Нет, в нашей округе такого не заведено, но бежал он к лесу, то верно. Бежал не один, стало быть. Сотоварищи, возможно, с кем-то из местных, с кем легко сговорится.

— Продолжай, отец, стройно сказываешь.

— Кабы я замыслил злодейство, ушёл бы на правый берег Важкой. Там самые глухие места. Там ежели кого искать, то лишь летом разыскать воз можно. Там никого из живых не застанешь, ни деревень, ни хуторов, даже редкие гости туда не забредают.

— Душегубам нужно спрятаться, но не сгинуть самим. Не слишком уж лихо ты берёшь, отец? Может они избрали лес на этом берегу?

— Нет, здесь дубрава плотная, но людьми обжитая. Кличь своих следопытов, коли не веришь моему слову, убедишься, что через Важкую сыщется свежая прогалина. Душегубы ушли к востоку, таково моё слово.

— Добро, коли так и как их там изловить? Сколько людей отправить?

— Сколько ни отправляй, всё без толку. Что на дне мешка щепку разыскивать. Такой лес, чтобы перетрясти, надобно его целиком вырубить сперва. Отправь одного, того, кто сведущ в делах охотных. Хоть бы и эту твою стражницу, Ирму. А впридачу к ней я тебе дам своего ученика, Луку. Ему край известен и на том берегу он не раз бывал, знает, что там к чему. Купно к тому, при встрече с колдуном не оробеет, сообразит, как быть.

Георгий вытянул спину и едва слышно выдохнул сквозь ноздри. Луке показалось, что князь выглядит раздосадованным.

— Ты опять за своё взялся, старик? Решился наполнить мой парус своим ветром? Как так выходит всякий раз, что судьба складывается в твою пользу?

— Коли тебе не по сердцу мой совет, ты волен не прислушиваться к нему, — Рафаил же, наоборот, излучал благодушие. Словно они не топтались по опалённому чарами полю.

— Этот урок я уже усвоил, старик. Не прислушиваться к твоим советам, мне же дороже выйдет. Ты как всегда что-то замыслил и прокручиваешь свой план, вопреки всем остальным. Делаешь вид, что лишь пособляешь, но на самом деле всё происходит ровно так, как тобой задумано. Будь я слепцом, предположил бы, что ты и стоишь за нападением, но ты куда более прозорлив. Ты выше прямого воздействия, старик, но ты непременно окажешься рядом, когда таковое воздействие произойдёт.

— Этот мир крутится не первую тысячу лет. Поживёшь с моё, Егорка, начнёшь замечать, как мир начинает двигаться в бок.

— Ежели, что с Елизаветой…

— Ничего с ней не станется! — маска радушия разом слетела с наставника. Рафаил собирался отчитать князя, как напрудившего щенка, но сдержался. — Ты княжью цепь и сам не первый день носишь, знаешь, как оно бывает, знаешь, как могут сгущаться тучи. Кто носит бремя власти, тому покой только снится. Ты удумал помазать дочь на правление вдали от всех завистников и соперников, вдали от Камень-Клада, но тебе не подумалось, что силы тебе противостоящие окажутся столь же дальнозоркими, как и ты? Били по княжне, но целились-то в тебя. Сейчас за тобой выбор: изловить тех, кто устроил здесь бардак и допросить, как полагается, чтобы они указали на своих господ или наделать глупостей и позволить испариться тем, кто ведает правду. А твои враги продолжат наносить удары.

Ирма подобралась столь тихо, что Лука мог поклясться, что даже лисицы не ходят столь незаметно.

— В княжну метнули этим, — стражница протянула кинжал меж спорящими мужчинами. — Здесь герб Яруниных.

— Яруниных? — появление Ирмы смутило князя, но вместе с тем перебило и ссору с настоятелем, чем князь не преминул воспользоваться. — Считаешь, что за этим стоит Сила? — Георгий с брезгливость осмотрел герб собственного ленника.

— Нет, не считаю, но кинжал, верно, не поддельный. Следует допросить боярина, где он обронил свою пропажу. Те, кто стоит за всем этим, не сегодня придумали эту схему. Наверняка заговор начался давно и Ярунин, по своей воле али нет, но в него вовлечён. Его следует допросить, — повторила Ирма, не сводя глаз с князя.

— Добро. Займусь этим в первую же голову, как окажусь дома.

— Вы? Возможно, лучше мне этим заняться?

— Нет, тебе будет другое задание, — князь взглянул на настоятеля, недобро усмехнулся. — Ты отправишься в лес, в погоню.

По одиноким следам на заметённом снегом льду Важкой инок и стражница достигли давящей громады леса. Корни дубов плотно переплели меж собой стылую почву, а за кряжистыми стволами не видать ни щёлочки.

— Первое, чему меня наставляли при входе в дубраву, что лучше идти сюда в сухое время года и при свете дня.

— Погляди на эти кроны. Под ними и летом всё будет в сумерках. Нам в любом случае передвигаться впотьмах, так лучше скорее начать и быстрее кончить, чем ждать, пока эти двое скроются.

По следам Ирма определила, что беглецов вышло всего двое, что вполне укладывалось в мысль настоятеля и устраивало Луку. С двумя людьми он справиться в состоянии. На сей раз, он прихватил с собой посох и заодно монастырских свечей. Ирма вооружилась коротким мечом из тех, что носят гридни, охотничьим ножом и коротким луком с пятёркой стрел. Лук оказался странно изогнут: концы его плечей смотрели в обратную сторону от лучника. Энелианские оружейники таким способом не промышляли, зато в Ирманской Степи — только так и носили. Личным освещением стражница побрезговала, но кремень с кресалом у Ирмы имелись, так что при желании и возможности костёр им обеспечен.

— Я не слышу птиц, — заметила Ирма, переставляя стопы между корнями, на которых виднелись людские следы.

— На этом берегу их мало водится. Птицы выбирают левый берег, здесь для них — непроходимая земля.

— Отчего так?

— В дубраве обитает недремлющая сила, не зверь и не человек, нечто иное. Сила не рада гостям. Люди сюда могут изредка захаживать, но ежели попробуют основать селение и хуже того, попробуют причинить вред лесу, быть беде.

— За столько веков ваша братия не смогла с этим ничего поделать? Похоже на деяния злого духа. Отчего Рафаил не изгонит его?

— Настоятель считает, что раз стоит запрет на хождение в лес, то и бывать там нечего. Лес здешним людям без надобности. Нам отведённой волости достаточно.

— Вот значит как. Странное дело, куда ни приди, в какую деревню ни загляни, всюду крестьянам отрезов не хватает, общины год от году сокращают наделы. Люди подаются в города, да и там не всякий заработок находят, тогда уж в тати подаются. Но вот в Вересовской волости земли всем удивительно хватает, пожалуй, такая земля — единственная во всей державе.

— Случаются и проблемы, но явного недовольства в здешних людях нет. Все при деле и довольны достатком.

— Ты так говоришь, Лука, оттого что много с соседями общаешься или тебе так видать из высоких монастырских окон?

— Я знаю окрестный люд, Ирма. Они сами приходят в храм, исповеди их не для моих ушей, вестимо, но я вижу, веду разговоры с теми, кто пожелает. Пожалуй, нет таких в Межручинске, кто бы оставался незнаком мне.

— Кто пожелает? А кто не пожелает? Есть ведь и такие?

— Есть всякие. Человек такое существо, что сперва его лепят, а после он уж сама старается. Что выйдет, то выйдет, но всё едино, одной дорогой к Пастырю придут. Не могу сказать, что потёмки людской души мне открыты, но коли уж человек замышляет недоброе, то по его лицу всё будет видно.

Ирма недоверчиво хмыкнула и вдруг остановилась.

— Дальше след обрывается.

Лука поводил свечой повыше. И впрямь следы людских ног, по которым они следовали, обрывались у поваленного ствола.

—  Смотри! На что это похоже?

— На вороний след, только куда более крупный, чем следует. Куда более. Ты же ведь говорил, что птицы здесь не водятся, так?

— Говорил, — Лука и сам заметил, что след оказался размером с медвежью лапу. — А это что, по бокам?

— Борозды от крыльев. Здесь птица взлетела, — Ирма выглядела озадаченной.

— Но тут же цельная сажень между левым и правым крыльями?! — Лука измерил шагами пространство. — Таких ворон не бывает.

— В самом деле не бывает. Пастырь таких точно не создавал, но не всё, что ходит под лунным светом, создавал Пастырь. Скажи мне, Лука, тебе известны чары, позволяющие обращать людей в птиц?

— В моём монастыре такого учения не заведено. Перекидываться оборотнем из одного состояния в другое наставник не обучал. Да и у нашего Рундрева таких камней не сыскалось. Мы ещё не всё смогли перевести и постичь, но из известного — ничто не указывает на обращение.

— Рундрев ведь много по миру?

— Из известных насчитается с пару десятков. В одной только Энелии растёт семь штук. Ещё есть в Цистании, Ремаре, Валнаре, Хасгарде и Линдиоре. Неизвестно, растут ли деревья на островах Студёного моря или в Ирмане. К югу от горы Понтад, где кончается северная часть Инафора о Рундревах издревле ничего не слышно.

— Это из тех, о которых ведают в твоём монастыре? Но ведь могут быть и другие?

— Могут быть, вне сомнения. Мы в монастыре ведаем многое, да то — капля в море. Рундрева произрастают на хребте мира, в самых глубоких подземельях, где их питает свет нутра. Добираться до нашего Рундрева — сущая морока. Кабы древние монахи не приладили лестницу, пришлось бы на верёвках спускаться по многу часов.

— Значит, Рундрева да камни вокруг них могут рассказывать об иных чарах?

— Изредка камни повторяются, но бывают и отличия. Коли изучить все подземья, да все руны в них, то чародей соберёт богатую коллекцию заклинаний. В Студийском монастыре известно обо всём, что открыто близ энелианских Рундрев. Многое доселе остаётся вне разумения, но за века наше Тайное учение обогатилось. В последние годы так и вовсе говорить нечего. Всё благодаря тщанию настоятеля Рафаила.

— А сей колдун мог взяться из Цистании или Ремара? У тамошних Рундрев он смог бы обучиться?

— В имперской провинции Рундрево стоит под оком Церкви. С нашей Митрополией Церковь не делится знаниями. Колдун мог обучиться перекидыванию в Цистании. А мог и в Ремаре. Тамошнее Рундрево, я не знаю, кто охраняет. Война с империей истощила их королевство, оно лежит в руинах.

— Значит, обращение человека в ворона возможно?

— Хочется сказать, что нет, но глаза не могут обманывать. Видимо, колдун перекинулся в птицу, забрал своего товарища и отбыл далее.

— Гм. Странно, что он сделал это только сейчас, а не сразу после нападения.

 — У всяких чар свои ограничения. Чем заклинание искуснее и чудеснее, тем более возрастают его препоны. Например, чтобы выжать воду из камня требуется чистая земля, да горсть соли. Но то простое заклинание, а сменить образ с людского на звериный… Даже представить не могу, какие здесь должны иметься условия.

— Ты, выходит, сумеешь добыть воду из камня? — Ирма воззрилась на инока с толикой уважения.

— Пару глотков, да. Ничего особенного…

— Там, откуда я родом, случается, что люди погибают от того, что им не хватило пары капель влаги. Два глотка могут стоить целого состояния.

Лука помолчал.

— Думаю, — Ирма стала играть в гляделки с теменью, — что сей колдун знает об ограничениях не хуже тебя. Заклинание его мощное, но, вероятно, недолговечное.

— Такое возможно. Изменение состояний должно иметь срок по времени. Что создано Пастырем, возвращается к намеченному образу.

— В таком случае, колдун предвидел погоню. Немудрено. По такому снегу всяк узнает, в какую сторону ты двинулся. Он решил обернуться птицей и взял с собой ношу. Заклинание сложное, значит, недолговечное, по твоим словам. Они упорхнули, да недалеко. Мы ещё сможем настигнуть их.

— Но в какую сторону улетел колдун? Следов на облаках птицы не оставляют.

— Сейчас хорошее время, дабы тебе проявить себя, ученик Рафаила. Нет ли в твоих закромах заклинания, способного указать на присутствие человека?

— Такого нет, да и едва ли оно возможно. Руны составлялись ведь не людьми, а Тайным народом. Мы ничего о них не знаем, лишь то, что они когда-то бытовали. Едва ли их касалась людская история. Заклинания для обнаружения людей не существует, но есть кое-что другое. Целых два заклинания, если подумать.

— Не томи, чародей.

— Первое заклинание нам поможет лучше всего. Оно служит для выявления сильных угроз, показывает, откуда из кустов может выйти тигр.

— Тигр?

— Это такая большая кошка, полосатая, живёт в…

— Я знаю, кто такой тигр. Мне лишь удивительно, что тебе о том ведомо.

— Так вот, заклинание укажет на самую большую опасность для чародея. Как правило, оно служит предостережением: туда не ходи. Но раз уж мы охотимся за колдуном, пойдём туда, куда укажут чары.

— Что со вторым заклинанием?

— С ним чуть сложнее. Оно служит для выявления чар. Чужих, стало быть. Указывает, куда движется колдовство. Видишь ли, сила, что движет Тайным учением, подобна воде, она движется от истока к устью, но после себя всегда оставляет русло. По нему-то можно выйти к ладье, которой правит чародей.

— Мы не сможем применить его сейчас?

— Если бы чародей обернулся ланью, конём или кем прочим, живущем на земле, то заклинание показало бы его направление, но поскольку колдун избрал образ птицы — непроста, по всей видимости, то тут нам помощи не будет. В воздухе след чар не задерживается. Вот коли мы найдём место, где птица-колдун приземлилась и там то заклинание укажет верный путь.

— Ладно уж, а для твоих чар есть какое-нибудь наименование?

— Ты знаешь, Ирма, до такого у Рафаила и тех, кто употреблял чары до него, руки как-то не дошли. Названий для заклинаний мы не завели.

— Если тебе вдруг понадобится совет, вот он: лучше заведите именования для чар. Называть заклинания по их воздействию — сие не звучит, как чудо. Вы же называете чары Тайным учением не забавы ради, а ради указания смысла, что это учение и оно покрыто секретами. Так почему бы вам не выдумать и для заклинаний особый смысл?

— Занятная мысль. Обдумаю её на досуге.

— Обдумай, а теперь укажи мне, где в этом лесу прячется полосатый тигр.

Заклинание поиска угроз не требовало сколько-нибудь сложного приготовления. Для него полгалось иметь твёрдую поверхность и предмет для начертания рун. Зачастую, в монастыре, они пользовались пергаментом и чернилами, но сейчас ими обжиться не имелось возможности. Потому чародеи и завели себе привычку носить при себе посохи, дабы чертить на земле. Или на снегу, что несколько ослабевало силу заклинания, но поиску угроз и не требовались усилия. Хватит и малой толики.

Лука начертил замкнутый круг и вписал в него шестнадцать квадратов, стройных по возможности, но также непременно законченных. Чары работали лишь по завершённости.

— Отчего такое число?

— Отчего, зачем и почему — такими вопросами лучше не задаваться в Тайном учении. Чары не чародеями выдуманы, мы ими пользуемся, но смысл непостижим ни для кого. Мы распоряжаемся остатками знаний цивилизации, бытовавшей века назад, ежели не больше. Тем и удовольствуемся. Но наставник Рафаил объяснял число так: для чар четыре — число силы. Самое могучее из всех чисел. Он полагал, что так заведено по сторонам света, и если вдуматься, то многое в мире можно разделить на четыре доли. Так вот, если учетверить четвёрку, то происходит некий призыв, приглашение для Тайного учения…

— Перед нападением на пиру, никто не чертил квадратов на земле.

— Колдун наверняка запас заклинание заранее. Записал его на листе пергамента или ещё на чём. У настоятеля Рафаила есть целая коллекция свитков, собираемых им на всякий случай.

— Значит, чары можно запасти?

— Можно, но для того следует знать, что тебе может понадобится, а заклинания весьма разнообразны.

— Добро. А круг зачем?

— Круг отделяет мир от чар. Это как в храме, есть алтарь, и есть скамьи. Отделение святого места. В круге происходит тайнодействие и только там оно происходит. Это основа. Но теперь предстоит самое сложное.

— Что же?

— Необходимо не напортачить с рунами.

Лука, не заступая ни на шаг внутрь круга, идя по правую руку, вписал поочерёдно в каждый квадрат собственный символ. Где простой, из нескольких линий и штрихов, а где оказались такие узоры, что Ирма подивилась, как такое сочетание можно выдумать и упомнить. Ничего похожего ранее в своей жизни стражница не встречала.

— Вот руны начертаны и последовательность вроде бы верна.

— Вроде бы?

— Ежели где ошибся, чуда не будет. Но я не ошибся.

— А как дальше?..

Лука, не дожидаясь вопроса, ткнул посох в край круга и обратился к Тайному учению. Это походило на молитву, только чародей молился не Пастырю, а скрытой, сакральной сущности. Впрочем, разница невелика. Неизвестно, откуда брались чары, эта сила просто появлялась, стоило сделать всё правильно, и делала именно то, что от неё просили. Прошение о силе не имело такой чёткой формы, как руны — в них ошибиться — греху подобно, но во внутренней просьбе чародей имел волю. Важен оказывался не смысл, а порыв. Чтобы призвать чары, надобно захотеть, дабы те призвались. Стоит только попросить о помощи, как та явится. Потому многие и воспринимали это как молитву.

Конон в прошениях к Тайному учению, обращался напрямую к Пастырю, считая, что чары приходят от Него. Рафаил утверждал, что многие чародеи считают также, да и Церковь несколько десятилетий назад издала эдикт, соединивший Тайное учение с Учением.

Сам наставник считал, однако, иначе. Он разделял Господа и чары. Для Рафаила Пастырь — прежде всего, оплот Веры, а чего верить в чары? Они существуют. Засядь за свитки, выучи руны, начерти их как следует, не ошибись и призови скрытую силу. Чудеса явятся. Нет, чары не имели отношения к Вере, они относились к Знанию. Легко верить в Господа, когда знаешь, что Он существует, а попробуй верить в Бога просто так.

Лука очистил голову от мыслей, расслабил тело и впустил в себя просьбу. Дай мне сил сотворить чары. Дай мне сил сотворить чары. Дай мне сил сотворить чары.

— Дай мне сил… — произнёс он едва слышно и тут всё случилось.

Пространство внутри Луки заполнилось светом, не иначе, как душа зажглась радужным огнём. Свет не имел теплоты, блеска или веса, но чувство духа пронзило его от пят до макушки. Всё его естество полыхало незримым пламенем. Собственное тело стало аки из стекла, невесомого, что пёрышко.

Сквозь руку, по посоху, чары ушли в рунный круг, и свет стал видимым. У Ирмы вырвался тяжёлый вздох. Снег замерцал алмазным блеском, руны зажглись всеми цветами, каковые только возможны. Всё осветилось. Воздух наполнился присутствием непостижимого.

Сила пришла, сила ушла. Рот Луки наполнился слюной, холод дубравы окатил его вдвое, стоило чарам прекратиться.

— Куда мне смотреть? — раздался взволнованный голос Ирмы.

На мгновение Лука забыл, что она здесь, рядом с ним.

— Вот туда. Нам туда, — Лука указал в сторону корней поваленного дуба.

Там, за прорехой пролегла изумрудная дорожка, разглядеть которую в темени становилось тяжело и для опытной охотницы, но он как чародей, научен воспринимать токи силы и куда она уходит после исполнения запрошенного.

Указующее заклинание сделало именно то, что от него просили. Указало направление, где ждала ближайшая из угроз.

Лука разрушил рунный круг и направил стопы по свету. Теперь они поменялись с Ирмой местами, и она шла позади.

— Это всегда так?..

— В основе своей, да, но бывает и исключения. Тайное учение разнообразно и обширно. В нём можно разыскать заклинания на любой вкус и любую нужду, но учение не зря рекут Тайным, ибо знания те даются ой как непросто.

— Эти руны, те, что ты начертил. Они так и хранились на камнях в подземьях?

— Некоторые заклинания, самые простые, нам оставлены в завершённости, так что догадаться, как то работает, не составило труда. Но чаще всего на камнях встречаются отдельные руки.

Сочетая их между собой, чародеи за века и выявили новые заклинания. Это труд многих поколений. Один только Рафаил составил уже под две сотни заклинаний, что число неимоверное, ежели вспомнить, что всего чар известно менее тысячи. Из тех, что известны нам, чародеям Студийского монастыря.

— Это делать… Творить чары может любой человек?

— Вопрос твой прост, Ирма, да ответ на него не так легко разобрать, — Лука помолчал, хрустя снегом. Огонь свечи выхватывал изумрудные нити. — Вот многие ли люди способны на молитву? Не на косную просьбу, а на откровенность, чистую, как слеза? В беседе с Пастырем в вес идёт искренность, распашка души во всю ширь и даже более, в Тайном учении всё ровно то же самое. Чары чисты. В них нет места для лжи. Чары исполнят ровно то, что ты хочешь, твоё сокровенное желание, а многие ли люди имеют таковое? Своё хотенье надо осознать, прозреть изнутри, видеть самое себя насквозь. Так что, отвечая на твой вопрос, может ли любой человек творить чары, то начертить рунный круг не такая уж сложная затея, хоть тут и требуется известная сноровка, но вот обратиться к Тайному учению, на то требуется внутренний порыв. Страсть, если тебе так угодно. В человеке должна жить душа и душа должна гореть. Человек должен знать, ради чего он творит чары, для какой цели он поднимается по утрам, а ежели у него надлом внутри, ежели он не знает, куда направить стопы и бродит меж трёх сосен, то к чему ему Тайное учение? Откровение нисходит на тех, кто идёт к откровению.

— Звучит так… То, как ты описываешь. Похоже, что таким, как я чары не постичь, — в голосе Ирмы вдруг прорвалась усталость от тяжёлой ноши.

Лука обернулся назад и увидел, как в глазах стражницы плещется огонёк свечи. Ирма смотрела куда-то вглубь себя. В пустоту.

— Печально это слышать.

Ирма не ответила.

Они двинулись по изумрудной тропе.

Рафаил слышал, как братия шепчется меж собой, обсуждая случившееся на празднике. Настоятелю следовало бы обратиться к монахам, но Рафаил имел куда более обширные заботы: поговорит с ними в следующий раз.

Ворота монастыря запирать не стали. Нужда не припала — вокруг стоял лагерь князя. Рафаил ожидал, что он сам или кто из его слуг передаст ему свои соображения, но здесь настоятель не угадал. Гости у него оказались, да не те, что он ждал.

В келью постучались, аки мышь поскреблась.

— Войдите!

Внутрь вступил человек настоятелю незнакомый. Лысый, одет бедно и с застарелыми шрамами от ран на голове, от которых обыкновенно умирают. Он либо чрез меры везуч, либо умудрился обмануть смерть.

— Кто таков?

— Не извольте гневаться, отче. Мне имя Стефан Юстин. Я прибыл издалека, чтобы повидаться с вами, — речью незваный гость походил на энелианца, но всё же говорок у него имелся нездешний. Рафаилу почудились северные, островные нотки, но имя выдавало в чужаке валнарца. Впрочем, имя можно назвать какое угодно по желанию.

— Кабы я оказался девицей, — крякнул старец, — то желание повидаться со мной я бы уразумел, а так не вижу причин вам искать встречи со мной, сударь Стефан. Хотя к вашим мотивам мы ещё вернёмся. Присядьте на ту лавку, чтобы я смог разглядеть вас, как следует и расскажите о себе, как следует, обстоятельно. Кто вы будете, из каких краёв, и по какой надобности сорвались с обжитого места?

— Я буду моряк, — Стефан сел куда велели, и задрал рукав армяка, обнажив серебряный браслет из скрученной гривны, каковые ходили в морском братстве. Обычай, пришедший с островов. — Моим нынешним краем можно назвать Каланград, но бываю я там не часто. Всё чаще хожу по Студёному морю, куда волна прибьёт, там и пристану.

— Из вольных или под каким гербом ходите?

— Из вольных. Надо мной нет господина, окромя капитана, да самого моря.

Рафаил отметил про себя, что чужак не помянул Пастыря в перечне своих хозяев, что для человека, родившегося в Энелии выглядело необычно. Но для островитянина почитать море — дело совершенно обыденное.

— Как же это ваш капитан отпустил, сударь Стефан? Кто он будет?

— Капитан Каэр и поручил мне явиться сюда, отче.

— Как вы сказали, Каэр? Фамилия вроде бы мне известная, да не припомню, в какое время я мог слышать её.

— Капитан получил нежеланную славу не так давно. На подходе к Каланграду мы столкнулись с тем, о чём только в сказках болтают. По небу над нами промчался крылатый змий, — взгляд гостя оцепенел, но осенять себя знаменем или хотя бы плевать через плечо Стефан не стал. Рафаилу показалось, что тот, пожалуй, не суеверен, да и, видимо, в Пастыря не слишком верит, хотя змий произвёл на моряка впечатление.

— Капитан доложился в порту об увиденном, как положено докладывать обо всех странностях, а после и князю доложился, когда тот пожелал сам услыхать из его уст весть.

— Гм. Припоминаю теперь, что случилась весть о змие и в письме вроде бы указали фамилию владельца ладьи. Так, что же, от меня требуется совет на случай новой встречи с крылатой тварью? Князь Берег ничего мне не писал о том событии и вы, стало быть, не от него, а от капитана, так?

— Так. Капитан Каэр желает получить у вас наставление.

— Наставление? Вот как? Отчего же он сам не явился?

— Видите ли, отче. Здесь произошла путаница. Капитан оказался в темнице у князя. Наш владыка посчитал весть о змие небылицей и россказнями, подрывающими заведённый уклад.

— Так, что же, вашего капитана из петли надобно вытащить, сударь Стефан?

— Нет, отче, о том речь не идёт. Капитан мой — человек бывалый. Не впервой князя гневит, темница ему — дом хорошо известный. Выйдет оттуда, как и прежде. Но вот со змием мы ранее не встречались. Кабы не заключение, капитан бы и сам явился на поклон, но не смог, к его стыду, он просил кланяться за то и к тому, испросить совета, как одолеть змия и есть ли вообще такая возможность в нынешнее время?

— В нынешнее время?

— Богатыри старины славны тем, что одолевали змиев. Капитан желает следовать их примеру.

Рафаил от досады крякнул.

— Лучше бы вашему капитану взяться за голову. Сражаться с крылатой напастью дорого ему встанет. Повывелись нынче богатыри. Известна быль, когда змиев бивали, но то случалось в старину, века назад. С тех пор столько воды утекло, что на море хватит. Это всё ради чего вы явились, сударь Стефан? За наставлением, как победить змия? Ежели так, моё наставление такое: не беритесь и не лезьте. Пострадаете.

Лицо гостя ничуть не переменилось: он услышал ровно то, что хотел услышать и нисколько не удивился.

— Благое наставление. Обязательно передам его капитану.

— Вот обязательно и передай. Всем остальным буйным головам тоже самое скажи. Пусть не суются. Коли змий вам начнёт досаждать, так одно дело, а пока он над вами один раз пролетел, то нечего пыль поднимать.

— Есть ещё кое-чего, отче.

— Что там ещё? Не томи, сударь.

— О том просьбы со стороны капитана не имею, то лишь моя личная задумка, но вот у вас здесь произошло несчастье. Нападение на князя с дочерью.

— Тебе о том что известно, сударь?

— Лишь то, что своими глазами видел, отче.

— А что ты видел?

— Что вы в лес, вдогонку за нападавшими, значит, отправили молодого паренька.

— И что же? Жалко тебе его стало? Он не один в лес пошёл, при нём ещё человек от князя.

— Девицу я оценил. Роста не богатырского, но глядит так, что душа из тела сама норовит выпрыгнуть. Видать, не одно дело за ней имеется. А про молодца вашего у меня такой сказ: сдаётся мне, что он из наших, из каланградских.

— Это ты у меня спросить что-то хочешь или просто, на ночь глядя, решил мыслями поделиться со стариком? Ежели второе, то да, инок взят из Северной Чети. Из сиротских.

— Дом мне тот известен. Ещё отец нынешнего Берега завёл для сирот пристанище. Капитан там себе не одного и не двух ладных моряков сыскал. Годков иноку, как погляжу, около двадцати.

— Знаешь, мил-человек, ты как будто меня к какой мысли подвести хочешь, будто жеребчика в стойло ведёшь. Давай-ка ты мне напрямки ответишь, чего тебе надобно, а я уж сам соображу, чем тебе помочь, сударь.

— Не изволь гневаться, отче. Просто лицо знакомое показалось, дай, думаю, поинтересуюсь, кто таков и откуда будет. Вдруг окажется, что мы с ним соседями раньше ходили.

— Не окажется. Лука из Каланграда ничего почти не помнит, сызмальства его оттуда забрали.

— Лукой, значит, назвали, — Стефан удовлетворился ответом.

Рафаил едва не прикусил язык, что выболтал то, что не спрашивали.

— Добро. Поручение капитана я исполнил и своё любопытство утолил. Не буду больше докучать, отче. Пастырь в помощь.

— Ага, и тебе не хворать, — ответил старец, и странный гость поспешил откланяться.

Рафаилу подумалось разузнать об этом капитане и его людях больше, да потом он вспомнил, что своих забот ему — с головой. Еле хватает рук, чтобы управляться с монастырской общиной, да и боярам совет нужен, не одному, так другому. Нет свободной минуты с мыслями побыть наедине. Его место только по названию — монастырь, а так, никакого отличия от боярского приказа. Разница лишь, что король далеко сидит, а так всё едино.

Настоятелю захотелось вызвать Конона и спросить насчёт Иконы, да его опередил князь. Георгий постучался властно, так, чтобы ни у кого не оставалось сомнения, что хозяин земель требует входа.

— Входи, Георгий! — Рафаил решил поберечь ноги и не подниматься навстречу.

Георгий выглядел осунувшимся, испитым. На отпевание краше людей приносили.

— По стуку узнал, али по шагам?

— Я тебе, что, кот, чтобы человека по шагам узнавать? У вас, бояр, да князей, сапоги все одним гвоздём подбиты. То, что ты зайдёшь и дитё догадается. Беспокойный ты стал, Егорка, ежели не сказать малахольный, уж не взыщи за правду. Садись, давай. Чего встал? В ногах правды нет.

— Станешь тут спокойным…

— Как у дочери здоровье?

— Уже лучше, чем днём, благодарю за заботу. Дали Елизавете вина разбавленного для успокоения. Так она никак не пострадала, Ирма уберегла.

— Интересная она деваха, стражница твоя. Откуда такую откопал?

— Да так, — князь махнул рукой. — Забрела на мои земли уже с пару лет как. Нескольких татей порубила, ещё спасла заезжих торговцев от волчьей стаи. Каталась по Чети, деньгу выколачивала из тех, кем мне полагается заниматься. Я тогда подумал, пусть она под моим гербом ходит, а не просто так, одинокой волчицей. С тех пор так и ездит повсюду по моей надобности. Что ни поручи, всё исполнит. Куда ни направь, всяк доедет. Кого не потребуй изловить, разыщет и приволочёт. И всё одна. Мне раньше для таких дел дружину требовалось собирать, а сейчас: Ирма то, Ирма сё и всех делов.

— Ты похоже на неё как на стену опираешься. Опасно то, Егорка. Один человек крепок, но подвести может и что тогда? Дружину собирать долго, да в ней голов много. Уж хоть в одну светлая мысль попадёт.

— Ты, что же, старик, сказки про богатырей не уважаешь?! — князь посмеялся.

Рафаил вздрогнул, что второй раз за вечер ему про то поминают.

— Ох, тебе бы мне не рассказывать про богатырей. Да и не нашего она роду-племени.

— Это тебе, однако же, не помешало с ней своего ученика отправить.

— Ему полезно будет по твоей надобности постараться. Наука будет. Не пропадёт.

— Ты так считаешь, старик? Колдун, ведь, не шутка. Устроил нам представление. Коли заманит твоего ученика, как быть?

Рафаил улыбнулся, взгляд ясных глаз смягчился.

— Мне кажется или ты, князь, позабыл, в какое место тебя ноги привели? Сие место Господне. Здесь люди веруют в чудо. Ты давеча облаял меня, что я дую не в свои паруса, будто я отрастил руки себе не мерке и правлю делами, не видя оных. Да вот беда твоя, Георгий, что ты видишь каменную кладку и подспудно подсчитываешь, сколько душегубов тебя за ней поджимает. Подвох везде видишь, Георгий. Навык подходящий по твоему месту, не спорю, голову князя должны одолевать думы, но я не князь, у меня есть место не только для дум, но и для Веры тоже.

— Ты мне пытаешься сейчас рассказать, старик, что ты пускаешь дела самотёком? Ой ли? Я помню, как ты брал яблоки с собой в прогулку, чтобы отдать их нуждающимся на паперти. Всякий раз другим, и ты завсегда угадывал с нужным числом. Помню, как ты смотрел на голубое небо и говорил, сегодня останемся в монастыре, а после слушал, как дождь барабанит по крыше.

Припоминаю, как крыша овина прохудилась, и ты, загодя, велел его расчистить. По итогу никакого сена не пропало, когда крыша рухнула.

— Не так уж сложно угадать, сколько нищих окажется на паперти. К моим годам даже глупец такой опыт заимеет. Дождь мне кости предсказывают, стоит только колену дёргаться, как быть непогоде. А что крыша прохудится, да я предусмотрел, так я просто рачительный хозяин. Как всяк кулик своё болото стережёт, так и я стерегу своё обзаводство.

— Припоминаю я и то, что когда в Восточной Чети случился недород и с гор Ливадии спустились горцы, да перекрыли перевалы, ты оказался тут как тут с хоругвью и святыми иконами. Прошёл перевалом с малой братией и горцы отступились, ибо хоть и безбожники, но Символ Веры готовы уважить, пусть та и чужая. После уж тамошний князь прошёл по тобой проторенной дорожке и сговорился с горцами, как следует. Один камень упал с плеч.

— Кабы считать, что беды не случится, когда они всякий год происходят, так можно и вовсе голову на полку вешать, на кой ляд она тогда? Недород несложно угадать, если посмотреть, какая зима случилась. Коли снега не бывало, то и землю нечем оросить. Всё же из одного корня берётся. Вот я и направился туда заранее, где понадоблюсь. А что горцы пойдут вниз, то так завсегда бывает, когда в Чети беды. Если у энелианцев в долинах беда, наверху — мор. Пока в низине едят полкраюхи хлеба, в горах вошь запекают. Такой обычай не сегодня заведён и не завтра его отменят. А что горцы икон убоятся, так оно тоже дело нехитрое. Они у себя выше всех сидят, знают цену богам, своим и чужим. Для них Вера — не картинка на доске, а образ, путеводная звезда. Последней кровью губы идолам помажут. Да и не шли они грабить, им договор понадобился, то и получили.

— Помню ещё, когда из Ирманской Степи налетела большая орда. Лет двадцать назад. У Солецкой Защиты поднялись с тысячу аилов[1], так ты тогда сподобился к королю Василию на поклон. Отсоветовал его идти войском на кочевников, хотя Дума вся, целиком, говорила, направить рать на Солецкую Защиту. Ты сказал, что город продержится год в осаде, а ирманцы не пойдут вглубь Южной Чети, покуда город не возьмут, и года у них нет лишнего. Так оно и случилось. Год вышел, Солецкая Защиты выстояла, хоть в нужде, но выстояла, а аилов как не бывало. Ты тогда тысячи душ сберёг для короля и с тех пор кочевники не набегали. Когда их били в открытом бою, они всегда приходили снова, счастья попытать, а тут их бить не стали, временем удушили. Поняли ирманцы, что числом ничего не добьются.

— Кочевники — жестокий народ. Для них жизнь людская, что былинка в поле. Сегодня есть, завтра нет, да и горя никакого нет. В степи ковыля — тьма. Таким отпор давать, так только тешить. Набег ирманцев, как пожар, а от пожара огнём не спасёшься. Здесь надобно ров выкопать, поглубже, да помощнее. Измором надо брать набежчиков, чтобы от докуки глаза на лоб лезли. Крепость с войском позади себя только дурак оставит, а потому у ирманцев никакого удовольствия мимо Солецкой Защиты идти, так что и здесь хитрости никакой нет. Город имел запасы, а ратники — выучку, оставалось только набраться терпения, вот я и разъяснил королю Василию, что выходить из Ланара ни к чему. Не тот враг, чтобы на него рать спускать. Король, пусть ему Царствие Пастыря пухом, совету моему доверился, да и бояре мало-помалу признали, что войско можно и сберечь. А что ирманцы после не набегали, то сие лишь промысел Пастыря, моих заслуг здесь никаких.

— У тебя, как я погляжу, на всякую беду своя мудрость припасена.

— Так голова на что дана, Георгий?

— Ещё припоминаю, когда пираты-островитяне осаждали сёла в Северной Чети, как раз, когда Василия не стало, а Павел пребывал в малолетстве, тогда ты в Каланград отправился.

— Случалось и такое.

— А после ты отправился на острова, ведь так?

— Коли ты хочешь спросить про Итарисар, то…

— Ты мне не ответишь, я знаю, опять уведёшь вопрос в сторону.

— Может, в стороне твоему вопросу, Георгий, самое место?

— Может быть, когда-нибудь мы это узнаем. Но после твоего хождения за море набеги островитян иссякли.

— Хочешь знать, отчего морские тати перевелись?

— Они не перевелись, мне то ведомо. Ты неким образом отвадил их от Северной Чети, сделал так, чтобы они набегали на Валнар и Ремар, наших соседей. Занял им головы, стравил недругов меж собой, пока мы тихонько процветаем. Скажи мне лет десять назад, что такое возможно, я бы посмеялся только, но глаза не обманешь, ты это сделал, старик.

— Опять же, как бы я мог задурить головы целому роду-племени? В Итарисаре и иных островах, коих в Студёном море без счёта единой власти не имеется. Народ там на одном языке ведёт дела, но каждый остров тянет в свою сторону, у всякого своё видение. Можно сговориться с одним родом, али с двумя, но не со всеми. Они там грызутся промеж себе хлеще, чем ты воображаешь. Набеги на державы Инафора для пиратов отдушина.

— Ежели с островитянами не о чём договориться, чего же ты хотел от них получить? Зачем ходил за море?

— Посмотреть на быт тамошних людей. Захотелось своими глазами увидеть, какая нелёгкая велит им плыть в несусветную даль и там промышлять лихими делами.

— Увидел?

— Земли там суровые, почище чем у нас в Зимогорье. Растёт мало что, скотом трудно обжиться, да ещё сложнее сберечь его. Голод там почти беспрестанный, потому и садятся люди на ладьи.

— На твоём месте, я бы подумал завести с островитянами торговлю, уж если им нечего выращивать, так бы у нас выменивали.

— Нечего им менять. Нет там торга. Ни камней, ни железа, ни ткани, ни зверя, ничего, лишь соль, да рыба. Этого добра у них предостаточно.

— Надо думать, ты всё же что-то провернул там, на Итарисаре, что северяне стали редко появляться у наших берегов.

— Может статься, то не моя заслуга, а князя Берега? Он укрепил свой флот и значительно. Ходят по всему Студёному морю ладьи княжеские и вылавливают всех, кто им неугоден.

— Берег приложил свои усилия, тут спора нет, но и ты расстарался. Направил мысли островитян в нужное тебе русло. Я расспросил пару человек, из тех, что с тобой ходили за море. Нелегко их оказалось разыскать, но Ирма сумела.

— Вот оно как? На что тратишь своё время, Георгий. Чересчур много внимания к иссохшему старику. Что же тебе поведали те люди?

— В сущности, ничего такого. Ты, не будь дураком, скрыл свои дела и от собственных людей. Своё держишь при себе. Не дозволяешь проникнуть в секреты.

— Какие там секреты? Вхолостую я съездил в тот Итарисар. Увидел кучу камней и людей поверх, намазанных, что твоё масло. Голытьба там кругом! Не о чем сказывать. Даже сговориться, как мы с тобой, князь с настоятелем, не с кем. Некому там говорить. Все, кто ни есть, говорит лишь за себя, да за свой род и более никого. Даже будь у них какая торговлишка, и то бы не с кем её налаживать.

— Всё же кое-что занятное мне поведали.

— Что же, Георгий?

— С человеком наедине ты, может, и не говорил, но тинг собрал. Собрание людей, если по-нашему. Явились туда, со слов твоих людей, сотни островитян, но что там деялось, никто мне поведать не сумел. Ты их близко не пустил.

— Хотел в Веру обратить. Я же Пастырю служу, коли запамятовал. Про Учение поведал, икону святую показывал. Им там такое очень сподручно. Кто знает, может мои семена и проросли.

— Кто знает, так? Сказывают, что тебя провожали ихним князем.

— Брешут. Какой я тебе островной князь? Там такого не заведено. Конунгов, как в Мировом Очаге издревле, на Итарисаре и иных островах нет. Никакой власти тамошние люди над собой не знают и знать не хотят. Там одна власть — тинг, а другого ничего нет. Ни правителя, ни закона. Даже податей никаких, ибо нет никого кто бы их собирал, да и давал — тоже.

— Интересная земля, такое только с краю можно завести. У нас не приживётся.

— Да, не приживётся. Так это все твои вопросы, Георгий, али ещё припас?

— Не вопросами богаты, но ты мою мысль и так уразумел.

— Уразумел, али нет, но ты растолкуй на всяк случай, вдруг твоя мысль по дороге потерялась.

— Ты, старик, очень часто оказываешься там, где тебя быть никак не должно. Деешь непостижимые дела и правишь судьбы людей, да не мелочишься, сразу всю державу загребаешь. Вера для тебя аки щит, да не такой, как для меня али кого другого, ты Верой свои дела прикрываешь. Впотьмах ты ходишь, старик. Не по своей мерке берёшь.

— Как же не по свой, коли как раз по моей собственной? Вот есть Пастырь Небесный, а я, подобно Ему, пастырь земной, как всякий священник, наставлять обязан своё стадо, оберегать от волков.

— От волков у нас бояре, да ратники припасены. Ты княжью работу делаешь, мою работу. Коли ты своим монастырём или здешней волостью управлялся, то это пускай, твой мир — твой устав, но ты ведь по всей державе управляешься.

— Ты ненароком хочешь указать, что я дурно поступаю? В чём моя вина, я никак не соображу? Коли всё, что ты мне приписываешь, правда, то в чём твое недовольство?

— Коли ты державными делами промышляешь, то и радеешь за весь народ, но здесь кроется закавыка. По обыкновению тот, кто о всём народе радеет, тот может закрыть глаза на нужду отдельного человека. Она завсегда будет меньше, чем нужда народная. Ты в своих интригах переступаешь через головы людей, как вол по лугу. Верой оправдываешь свои деяния, да душу не разглядишь. Ты не подумай, я не о своей власти пекусь. Коли по нраву тебе вперёд меня Четью, да и всем королевством управляться, то Пастырь в помощь, будешь гостем, но сегодня покушались на мою дочь… На мою дочь!

До того разговор шёл спокойный, но сейчас маска самообладания слетела с князя. Глаза его почернели и выкатились из орбиты, камни едва сдержали его крик.

— Через меня переступай, сколько тебе угодно, но через Елизавету — не позволю!

На том кончилась их беседа. Князь смутился своего гнева и, не прощаясь, ушёл в отведённую ему келью.

Рафаил поскрёб бороду, поглядел на образ Пророка Илии, первейшего из первых, святейшего из святых и тяжко вздохнул.

— Такое даже ты не простишь, но работа должна быть сделана.

[1] Аил — войлочная юрта с очагом в центре (прим. автора).

Теперь и слепому стало ясно, отчего в дубраве не завелись птицы. Чудище, поселившееся в чащобе, обладало силой переламывать рослые стволы, словно тростинки. При таком соседстве не то, что птицы, черви жить не станут.

Указывающее заклинание привело Луку с Ирмой к логову огромного чудища. Как только инок осознал, что они опасно приблизились к зверю, уже поздно стало отступать. Их почуяли и приветствовали оглушающим рёвом.

— Что это за нелюдь?! — Ирма изготовилась к схватке, натянув тетиву.

— Сейчас и узнаем, — Лука стал торопливо чертить рунный круг для заклинания, призванного соорудить вокруг чародея непреодолимый барьер. Защита, правда, действовала лишь против других чар: вызвать косу на камень, как описал наставник Рафаил, но и эти оборонные чары, при желании, можно обойти, коли знать как. Если к ним шёл не колдун-перевёртыш, то от круга пользы не будет.

Супротив чудищ требовался иной подход, но для верного заклинания надобно сперва определить зверя, а в здешней дубраве мог оказаться, кто угодно. В подобном глухом месте не мудрено завестись противоестественной твари.

Впотьмах, при неверном лунном свете разглядеть зверя оказалось тяжело, но всё же возможно. По очертаниям он разительно превышал рост человека и нечего даже думать одолеть его в бою: любого богатыря такой попросту разорвёт на десяток кусков. Двигался зверь быстро, куда быстрее, чем полагалось при его великанском росте, но это дало Луке подсказку. Вторую инок получил, когда сообразил, что не видит у чудища на башке рогов. Это дало ему шанс исключить сразу же целый пласт нелюдей.

— Это должен оказаться чёрт! — бодро крикнул Лука стражнице.

Та, скривилась аки от зубной боли. Похоже, энтузиазм инока Ирме не передался.

— Час от часу не легче!

— Цель ему в грудь! Тварь только выглядит грозно, но на деле слаба, подобно любому животному!

Чудище продралось, наконец, сквозь поваленные им же самим дубы — не иначе, как шерсть чистил. Выглядел чёрт своеобразно. Туловище оказалось преисполнено кошачьей грации, но выглядело посеревшим, в чёрных круговых подпалинах, как от неведомой болезни. Под густой шерстью виднелись бугры мышц. Лапы у чёрта — вытянутые, по крысиному цепкие с прямыми, как лезвия, когтями. Жилистый хвост оказался таким длинным, что мог трижды обернуться вокруг самого тела. Венчала голову страшная крупная голова с выдающейся клыкастой пастью, челюсти которой хватило бы и на то, чтобы прожевать кольчугу. Узкие глаза налились кровью.

Ирма, согласно совету, выстрелила первую из пяти стрел чёрту в грудь, но тот, изогнувшись спиной, не дал в себя воткнуться стреле: наконечник лишь ожёг чёрту грудь. Зверь издал высокий, гневный визг и подхватил обрубок дуба, дабы орудовать им подобно дубине.

Одно плохо с чертями: те, при желании, становились весьма прозорливы, ежели встречались с врагом, могущим дать им отпор. Ирма выцелила грудь зверя снова, но чёрт смог повторно увернуться и принял вторую стрел на своё оружие, а после опустил дубину на то место, где стояла стражница мгновение назад.

Начались бешеные пляски. Чёрт поднимал и опускал дубину, обступая дубы, как целые, так и покоробленные. Ирма оставила своё степное оружие и выпростала ратный клинок, которым она примерилась порубить узловатые сухожилия на лапах чёрта, когда тот опускал их вместе с дубиной.

Пару раз Ирме удалось оцарапать чёрта, но едва её задорный, боевой клич огласил дубраву, чудище взмахнуло хвостом аки бичом и опрокинуло стражницу в снег. Ирме оставалось недолго бороться.

Луке, впрочем, тоже. Пока стражница принимала бой, инок спешно переделывал защитный рунный круг на нечто куда более действенное.

У Тайного народа, вестимо, не имелось чар против всякой твари, да и как таковых чар «против» у них в обиходе завелось крайне небольшое число. Сложно представить, как они жили тогда, века назад, но по рунам можно сойтись во мнении, что Тайное учение применялось не столько для битв, сколько для управления подлунным миром и его материями. Преобразить огонь в твёрдое состояние, убыстрить подземные течения или поднять над собой небо — сие им оказалось по силу, но вот так, чтобы взять разящее пламя и кинуть в сторону противника — такого не заведено.

По всей видимости, Тайный народ оказался слишком могуч изначально, да так, что не сыскалось никого, кто бы мог оказать им какое-либо, самое малейшее неповиновение. Их куда более интересовала перепашка мира, чем надобность отгонять волков от костра по ночам.

Но при всё том, заклинания являли собой движение силы, а любое движение силы возможно употребить во вред тем, кто пришёл причинить вред тебе. Тайный народ не имел заклинания для борьбы с чертями, но он имел нечто куда более действенное.

Лука завершил рунный круг как раз вовремя. Для текущего заклинания пришлось поджечь серединные руны, что сделать оказалось не так просто на исходе зимы, но монастырские свечи давали достаточно воска.

Руны зажглись пламенем, предчувствуя скорое нисхождение чар, и Лука обратился с молитвой к истоку. Тайное учение откликнулась так быстро, как рыба не идёт на червя. Сила вошла в чародея и перекинулась на рунный круг. Синее пламя взметнулось к сухим веткам.

Земля под дубравой пошла паром, снег сошёл мигом, не иначе лето наступило. Чёрная почва затрещала от жара. Даже сквозь подмётки Лука почувствовал неистовство недр. Инок поспешил забраться на поваленное древо.

Рёв чёрта оголосил лес поди до самого Ланара, а то и далее. У чудища подмёток не имелось, а потому жар пёк пятки с силой неимоверной. У черта пропало всякое желание атаковать Ирму, а потому он поспешил забраться на ствол, как нашкодивший кот.

Стражнице лишь того и требовалось. Подобрав выпавший лук, Ирма послала третью стрелу в грудь чёрта и та уже воткнулась в свалявшуюся шерсть по самые перья. Чёрт захрипел и упал навзничь в пар.

Лука разрушил рунный круг и всё прекратилось. Земля перестала кипеть.

— Занятное заклинание! — похвалила Ирма инока, стоило ей перевести дух. — Никогда бы не подумала, что чародеи могут вскипятить вкрутую целое поле! Тут же целая десятина получится… — Ирма указала на снежный край, где действие заклинания оборвалось. — Эдак можно в целой волости поля прогреть, да по три урожая в год снимать.

— Может быть и можно, как знать, может быть, изначально заклинание на то и предназначалось, теперь уже и не узнать у создателей Тайного учения.

— Ясно теперь, как Рафаил бережёт свой угол. Вы, чародеи, на многое способны. Но вернёмся к делу. Как там наша погоня? Твоё указание привело нас к чёрту, а что дальше?

Ирма пнула труп чёрта, убедилась, что тот не дышит, вскарабкалась на того поверх и забрала свою стрелу, напоследок выговорив:

— В мать его обратно и пересношать во что-нибудь пристойное.

— Дальше следует подумать. Можно повторно применить то же самое заклинание, первое.

— А мы не выйдем на очередного чёрта или ещё какую страхолюдину? Дубрава велика и в ней наверняка завелось прилично нелюдей. Попробуй второе заклинание лучше. То, что служит для обнаружения чужих чар. Колдун должно быть уже перекинулся обратно в человека.

— Пожалуй, что и перекинулся, но для его обнаружения следует дождаться, пока он примет ещё какие чары. Если он не сотворил новых чар после обращения, то я не сыщу его или хуже того, сыщу нечто совсем иное.

—Чутьё подсказывает мне, что тот, за кем мы гонимся, в чарах себя ограничивать не станет. Раз уж чар хватает, чтобы снежный полог в минуту снять, то колдун наверняка для своего удобства тоже себе что-нибудь приспособить. Не будет он на стылой земле ночевать, да ужином себя попотчует, а для того костёр надобен. Едва ли он будет по лесу валежником промышлять. Ищи, Лука, чужое колдовство.

Второе указующее заклинание построило похожую изумрудную дорожку, только на сей раз в ней проявились рубиновые вкрапления. Коли бы Лука слыл мастером Тайного учения, наверняка бы докумекал, что сие обозначает, но даже с его знаниями хватило понимания, что сейчас они движутся не по следу какого-нибудь очередного чудища.

Шли долго, пожалуй, что несколько часов. Ночь успела перевалить далеко за полночь. Иных опасностей более не встречалось, но места обитания опасных существ им попадались. Пожалуй, что чёрт — не единственный, кто обитал в дубраве, но, видать, ему удалось разогнать остальных соседей, что оказалось весьма на руку Лук с Ирмой.

Колдуну наверняка это тоже пришлось по вкусу, потому как он обустроил своё лежбище именно в угодьях чёрта, впрочем, не слишком близко к последнему, дабы не нарваться на нежелательную схватку.

Перед Лукой с Ирмой проявилась старая заимка из одного обветшалого сруба. Вокруг неё образовалась полянка от естественной человеческой работы, но не слишком большая. Изнутри вырывался сизый дым от топления по-чёрному, а сквозь щёлку под дверью виднелся золотистый свет. Слышались приглушенные людские голоса, говорившие размеренно, но разобрать их оказалось невозможно.

— Как поступим? Внутри опасный колдун, у которого наверняка при себе припасены злые чары… А вход в избушку лишь один.

— Бить в лоб — это для глупцов, а мы ведь с тобой не глупцы, верно, Лука? Коли зверь забился в нору, надобно его из этой норы выкурить.

Ирма как сумела набрала валежника, собрала его в пучок и подожгла о свечу Луки. Зажжённый факел описал дугу и упал ровнёхонько на крышу сруба.

Покрытая снегом крыша не загорелась, но наружный звук заставил голоса внутри умолкнуть. Люди в срубе затихарились, а после послышалось движение. Лука спешно начертал защитную руну, ту, что не пригодилась в схватке с чёртом.

Колдун тоже времени даром не терял. На инока накатила знакомая волна, как тогда, когда он стоял воле Иконы вместе с Кононом. Чары колдуна угадывались безошибочно, и Луке подумалось, что, видать, у всякого чародея свой собственный почерк, как при письме. Колдун чувствовался, как удар молота по наковальне: холодно и расчётливо. Лука не успел, как следует обдумать собственную мысль, потому как чары пришли в действие.

Крыша сруба раскололась и наружу вылетела исполинская птица, закрывшая лунный свет. Ворон-колдун взмахнул крылами, аки мельничными лопастями, поднялся над землёй и сбросил вниз, на головы Луки с Ирмой чёрный узел, который на снегу оказался шипящим аспидом.

Змея извернулась и поползла в сторону людей, убыстряясь с каждым движением. Лука обратился к истоку и направил силу внутрь руны. Барьер сработал, и аспид обратился прахом. Это оказалась не живая змея, а лишь колдовской морок.

За время пока Лука разбирался с защитными чарами, колдуна и след простыл. Ирма успела потратить стрелу, но ворон отбил ту взмахом крыльев, а после отправился восвояси. Тогда стражница ринулась внутрь разрушенного сруба и выругалась.

Инок поспешил за Ирмой и нашёл там бьющееся колотуном тело. Бледный человек зажимал руками горло, но тщетно. Пылающая кровь щедро орошала замшелые брёвна. Ирма кинулась к умирающему, но тот уже скончался.

— Трус поганый! — голос Ирмы звенел от ярости. — Я бы его искупала в медном быке…

— А я ведь знаю этого человека! — Лука и раньше видел мёртвых, тех, что приносили на отпевание, но одно дело видеть благообразного усопшего, и совсем другое наблюдать, как душа оставляет смертное тело. А ведь такое ожидает всякого… — Это ведь…

— Колашка Паламодов, ага, он, подьячий при старосте Вересове. Староста мне про него сказывал. Значит, он в Елизавету кинул кинжалом, да попал в меня.

— Какая нелёгкая заставила его спеться с колдуном? — Лука не знал, что его изумило больше, что нападавшим оказался Колашка или что он обратился мёртвым.

— Чужая душа потёмки, а говорил, что знаешь окрестный люд и говоришь с теми, кто пожелает. Этот, видать, с тобой говорить не пожелал.

— Мы с ним держались поодаль, но знали друг о друге многое. Паламодовы — старинный, уважаемый род. Не понимаю…

— Потом с этим разберёмся, — в голосе Ирмы сквозило усталостью. Ночная погоня истощила стражницу. — Опросим старосту, его родичей опросим, всех переберём, пока не получим ответы, но сейчас наш путь за колдуном.

— Нам за ним не угнаться, — покачал головой Лука. — Мы напали на его след единожды, хотя он принял меры против того. — Сейчас он увеличит свои меры, да при том летит один, против двоих ранее. Двигаться ему легче и быстрее. Он покроет десятки вёрст и ему открыты все стороны, какие только сождал Пастырь. Разумнее будет вернуться в Студийский монастырь и испросить совета наставника. Он укажет путь, по которому идти.

Ирма тяжело задумалась.

— Добро. Возвращаемся, хоть мне то не по нраву. Этого возьмём с собой. Не оставим его лесу.

Речной порт просыпался рано. Можно даже сказать, что он и не засыпал, как старый кот, который только положил голову на лапы, но стоило к нему подойти ближе, как его глаза тотчас откроются. В первый предрассветный час люди уже волокли добро на пристани, речники готовили ладьи к отплытию. Слышался смех, скрип уключин и звон рублёных монет. На цепях покачивались масляные светильники. Стойкий запах ворвани смешался с речной тиной и бодрил не хуже чарки зелена вина.

На пустой пристани стоял человек в чистой рубашке и плаще на тюленьем меху. Сразу видно, не простой речник, а барин при деньгах. Он никуда не торопился, застыл столбом, вглядываясь в народ. То ли ждал кого, то ли рассвет торопил.

Одинокий человек представлял весомый заработок, но грабить его, однако, никто не спешил.

Зоркие глаза щипачей, которые также встали спозаранку, высмотрели, что за человеком на пристани из тени приглядывают двое молодцев богатырского сложения и с продолговатыми предметами на поясе под плащами. Кто бы он ни оказался, человека на пристани охраняли, так что лезть в его уединение не стоило.

Клубы тумана распахнулись, и на пристань вышел широкий барин сударь в боярской шубе, да при серебряной цепи. При нём охраны не имелось, ему то — ни к чему. Всякий в порту, да и во всём городе знал его имя, и оно охраняло барина пуще ратного десятка.

Пётр Капацын подошёл к человеку на пристани и тот, обернувшись через плечо, улыбнулся тому, как старому другу. Стража осталась безучастной.

— Пётр? Я уж думал, не дождусь, старый друг…

— Тяга к ранним подъёмам — это не то, чем мне бы хотелось обладать. В какой-то момент мне начало казаться, что весь мой путь, все мои должности — это лишь для того, чтобы выслужиться так высоко, чтобы не иметь над собой никакого начальника и просыпаться в то время, какое мне больше угодно, а не как требуют дела державы.

— И всё же ты здесь, хоть и сто́ишь нынче всех.

—  Надо мной, как и прежде стоит король, и я не вижу возможности подвинуть того.

— Короли приходят и уходят, но ты, Пётр, никуда не подвинешься. Ты знаешь всё, что происходит в боярских палатах, во всяком приказе у тебя по наушнику и нет того человека, чья бы подноготная тебе бы не оказалась ведома. Что нынче происходит в Думе?

— Хотел бы я сам знать, что происходит в Думе… Королева, стало быть, София недовольна боярами и не какими-то заслуживающими опалы, а всем сословием сразу. Обвиняет их в том, что те допускают бунты в Южной Чети и прочие неурядицы по всей стране. Говорит, вольности боярские холонят процветание державы. Знатные люди закоснели в золочёных теремах, а простой люд едва до весны лямку дотягивает. Говорила она это не напрямки, а окольными путями. В лицо обвинения не бросила, но всякий, кто имеет уши, тот услыхал.

— Настоящая правительница, а? Ничего не делает сама, но внимательно наблюдает, чтобы всё вершилось по её разуменью. Ровно как твой старый наставник, Рафаил, ведь так он учил, а Пётр?

— Не сказал бы, что он этому учил, но сие я от него вынес, это верно.

— Что же королеве надобно сделать с боярами? Как она хочет их переменить? Отнять вольности? Так они бунтовать начнут. Тут и к ворожее ходить не надо. Сейчас только хлебопашцы бунтуют, а у них из оружия колья, да мотыги, а как бояре поднимутся против королевской власти? У тех булата, сколько хошь. Ежели все разом поднимутся, то резня будет быстрой, ежели только половина поднимется, быть долгой резне. А у нас соседи беспокойные, зорко глядят, что где плохо приколочено. Увидят просвет и залезут курей щипать. Боярство не скинешь вот так, одним хотеньем.

— Сдаётся мне, — Пётр потемнел лицом. — Что у королевы назрел образ действия. Я после собрания кое-какие записи поднял, ты уж не серчай, старый друг, но королева подспудно себе власти набирает. Отворяет новые академии, в столице и городах покрупнее. Не при монастырях, как раньше завелось, а отдельно от Митрополии. Преподают там монахи-расстриги и люди, получившие образование вне святых стен. Обучают в академиях грамоте, Учению и иным наукам, пригодным для управления державы. Главный над ними стоит Фома Лихуд.

— Знаю, знаю. Личный наставник Софии и её же негласный духовник. Глазами не виделись, но человек не последний. Так что с новыми академиями не так, можешь пояснить, Пётр? Я пока что уцепить твою мысль не могу, уж слишком окольно берёшь, не для моего разумения.

— По разумению королевы, вернее сказать, по моему разумению, но будь я на месте Софии, мыслил бы схожим образом, так вот, по моему разумению академии предназначены для взращивания нового сословия. Так сказать, разумеющего и готового управлять. Не те, что пашут землю, сражаются или молятся, а те, что скрипят пером по пергаменту. Пишут грамоты и их же рекут. Выйдут они из стен монашества, но с Верой будут связаны по-простому, по-мирянски. Подчиняться станут тому, кто им жалованье положит, а не кормится самим, как испокон веков заповедано.

 — Сие новое сословие должно бороться с боярством, так что ли? Попрать вековой обычай? Звучит, как нелепица, коли по сердцу сказать, Пётр, но уж в такое время живём нелепое, даже чудеса теперь не диковинка, а так… Повод для писем. Змии ещё эти крылатые… Добро, коли так подумать, то задумка королевы не столь дурна. Бояре, конечно, роптать будут, один али два поднимутся, но большого бунта не приключится. Если власть их разом не отбирать, а взять измором, по куску отщипать, то бояре попросту отомрут, как пережитое. Закроются в своих усадьбах и станут смерти поджидать. Тогда, коли будет разумеющее сословие, на которое король опереться сможет, то станет он вовсе не король, а царь, как в Игносе. Новая Империя будет! А тебе Пётр будет почтение! Ты первый сим путём прошёл, выучился, как следует и достиг высот доселе никем невиданных из твоего общества! За тобой пойдут сотни, коли не тысячи. Проторил ты дорожку новому дню, радоваться должен.

— Я когда грамоте учился, в голове мысль не держал вековые обычаи ломать, искал счастья для себя и семьи своей.

— Ты не держал, Пётр, так королева за тебя твою мысль подержала. Такт оно и бывает, ты не думал, не гадал, но Пастырь по-своему рассудил. Добро, академии, новое сословие, то всё заботы далёкие. Что сейчас в державе происходит, ты о том лучше расскажи?

— Боярские дружины идут на Холмицу, вот-вот осадят город. Сказывают, что к весне войско Гривы пополнилось, но запасов не прибавилось. То ли он сам их перепрятал, то ли не озаботился. Ждём с дня на день, что Олег Ружинский возьмёт Холмицу. Людей при нём изрядное количество. Бунт будет подавлен.

— А коли не подавят? Что если Грива окажется хитрее Ружинского? Пахари уже обходили боярские дружины, да не один раз. Заманивали их на хлипкие топи, где как раз привольно биться без брони, да подводили к волчьим ямам, где конникам не развернуться. Бунтом начальствуют светлые головы, им в этом не откажешь.

— На это есть полк Демьяна Красного. Коли бояре не сдюжат, отправится королевское войско.

Человек на пристани крякнул.

— Хотелось бы не доводить до такого.

— Согласия между думскими боярами нет, но коли войско Ружинского не отметится победой, то положение придёт к прискорбному тупику, — Пётр виновато развёл рукавами шубы. — Грива, коли уцелеет и перетерпит осаду хоть несколько недель, заявит о своей победе и тогда к нему потекут новые силы извне. Бунт и без того охватил десяток волостей, но после провала может загореться вся Четь и тогда нам уже не сдержать коня на скаку. Останется только подавить пламя в зародыше и направить королевское войско. Либо так, либо ничего не делать и ждать пока волна с юга докатится до стен Ланара и смотреть, к чему всё это приведёт.

— Поколениями мы жили с убеждением, что бояре держат в узде пахарское сословие, а король надзирает за тем и охраняет державу от угроз извне. Доселе не случалось применять королевскую рать против собственных подданных, всегда подворачивался какой-нибудь боярин.

— Что же… Времена боярства позади. Не София прикончит их, так бунтовщики окажут услугу. Но вернее всего случится, как первое, так и второе.

— Ладно уж бояр хоронить! Ружинский ещё не проиграл битву, так что наше знатное сословие ещё может поборется за свою судьбу. Нанесут ответный удар. Лучше скажи мне, Пётр, что в иных Четях деется, как там обстоят дела? Чем дышит держава?

— Из последних вестей, пришедших к ночи. На Елизавету Клеон совершено покушение, неудачное, стало быть. Девочка цела. Мой соглядатай сообщает, что нападение случилось при помощи чар.

— Чар? Чародеи в Камень-Кладе?

— Нападение произошло не в Камень-Кладе, а в Студийском монастыре. Под носом Рафаила, стало быть.

— Рафаила? Что дочь Клеона забыла в монастыре? Ты, верно, знаешь больше, чем сказываешь. Не томи, Пётр.

— Дочь князь привёл в монастырь, чтобы помазать её на наследство, на Западную Четь, стало быть. По всему выходит, что хочет Верой оградить преемницу от нападок со стороны коренной знати.

— Наследство? Печально, что Георгий не посчитал нужным посвятить Думу в свои нужды, впрочем, его действия вполне укладываются в ход событий. Их следовало ожидать.

— Вполне следовало и мы ожидали. Не Дума… Но я ожидал.

— Что же ты раньше не сообщил о своих мыслях, Пётр?

— Не считаю нужным делить шкуру неубитого медведя. Предпочитаю доклад делать о произошедшем, а не грезить о будущем.

— Добро. Но впредь можешь и погрезить вслух. Так что нападение? Кто за ним стоит? Западные бояре? Только не говори, что это ты учудил… Ты человек, радеющий за державу, но всему есть предел…

— Нет, ни в коем разе. Покамест убийство детей не входит в число моих инструментов и, полагаю, уже не войдёт. Возраст берёт своё, сердце размягчилось…

— Не прибедняйся, дьяк. Лучше ответь на вопрос, чьих рук дело?

— Не западных бояр. И каких-либо ещё — тоже. Достоверно неизвестно, но я полагаю, что то Клавдий промышляет.

— Клавдий?! Сам претор? Эка у него длинная рука, а ты как о том прознал?

— У претора руки длинные, да и мои не коротки. Нашёл нужным заслать к нему наушника, а тот докладывает как по часам. Уже давненько мне сообщают, что претор изыскивает возможность продлить полномочия. В этом году, на Красные святки, стало быть, его власть истекает и ему стоит вернуть легионы из Ремара домой, в Игнос, а после распустить. Далее ждать незавидной участи полководца, развязавшего войну и не добившегося ничего.

— Красные святки? До них два месяца. Времени почти никакого не осталось. Не удивительно, что претор пошёл на отчаянное дело. Чего он хочет добиться смертью Елизаветы?

— Втянуть князя Клеона в войну, чтобы тот вторгнулся в Ремар и тогда претор доложит своему царю и в Сенат, что имперским владениям угрожает Энелианское королевство и даже не погрешит против истины. Им придётся продлить полномочия претора и, может даже, существенно расширить оные. Всё как всегда, власть кровь любит.

— Тёмные дела творятся в Западной Чети. Передай своему наушнику при Клавдии благодарность с ближайшим соколом.

— Непременно.

— Надобно будет обдумать наше положение. Раньше мы только на юг смотрели, а теперь и на запад, оказывается, будем поглядывать.

Кромка на востоке окрасилась золотом, заалели крыши изб Речного Конца. По Ланару выстроился черёд из стругов и ладей. Город дохнул пробуждением.

— Если дозволите, я бы отправил вашего брата в Камень-Клад. Для него там самое подходящее место сейчас.

— Михаила? — король втянул носом стылый воздух, который от Светила стал ещё легче. — Он голова буйная, думает прежде мечом, а не чем следует. Душа у него добрая, но при его ремесле это скорее в недостаток, чем в достаток. Наворотит Михаил дел в Западной Чети.

— Георгию нужен знак, что про него в Ланаре не забыли и помнят. Великий князь ему поддержку окажет и почёт, а заодно Георгий вспомнит, кому он ленник. А что до навороченных дел, так они уже наворочены. Михаил мыслит буйно, да верно. Уж коли станет дуть на костёр, так в ту сторону, которая нам сгодится.

— Хотел бы я сам знать, какая сторона нам сгодится, — мрачно объявил Павел и тяжко усмехнулся. — Ладно уж, отошлём братца. Посмотрим, куда пойдёт пламя.

После бессонной ночи всё чего хотел инок, так это растянуться на кровати и чтобы его никто не беспокоил часов пять хотя бы. Его бы устроили и голые камни, да день выпал уж чересчур важный.

Князь Георгий принял Ирму сразу, стоило им только выбраться из дубравы. На берегу реки их ожидали княжеские гридни, перехватившие волокуши с телом Колашки Паламодова, а заодно сопроводили их к Студийскому монастырю. В сам монастырь Лука, впрочем, не попал. Его задержали у княжеского шатра. Инок наблюдал, как понемногу просыпается лагерь дружины, пока Ирма докладывалась Георгию об их злоключениях в лесу.

Лука смежил веки, вытянув ноги к небольшому костру для часовых, как тут же чья-то лёгкая рука тронула его плечо. Он открыл глаза и увидел, что часовые больше не занимают мест на сложенных брёвнах. На него глядела княжна Елизавета. Снег, тихонько падающий с безмолвных звёзд, малость припорошил её светлые волосы.

— Инок Лука? Как прошла ваша охота? Мне сообщили, что вы изловили нападавшего, это так?

— Охота, гм… Да-да, — Лука прочистил горло. — Мы нашли тех, кто устроил нападение. Их обоих. Колдуну удалось сбежать, к несчастью, да к тому же колдун сумел убить своего сообщника, того, кто бросил в вас кинжал, княжна.

— Понятно, — белое лицо княжны омрачилось, но ненадолго. — Мне нужно увидеть тело. Вы привезли его?

— Э-э-э, да, привезли, — Лука так удивился, как странно прозвучала просьба увидеть тело из уст молодой девушки, что окончательно проснулся. — Сейчас его изучает князь, ваш отец, то есть… Он в шатре, вы можете…

— Раз изучает, значит подождём, — княжна присела на походное бревно и до того привычно она это сделала, что Луке сразу подумалось, что у Елизаветы имелся большой опыт в сидении у костра, хоть она и выглядела, как девушка лишь изредка покидающая отчий терем. — Что там произошло, Лука? Что случилось в лесу? Мне нужно знать всё.

Инок не нашёл нужным отказать в просьбе, а потому, как сумел, пересказал события ночи.

— Чёрт, значит, да? Колдун прикрылся им как щитом? — Елизавета бесстрастно следила за

костром, огонь плясал в её глазах, но она его даже не замечала. — Мне казалось, что этих тварей давно перебили.

— В стародавние времена смелые люди и впрямь одолели многих чудищ, досаждающих людям, но некоторые из них ещё встречаются в местах, где нет человеческих жилищ. Кое-кто даже приноровился жить вблизи людей и получать с этого некоторую выгоду, хотя это не приветствуется нашей Митрополией. Водяные, русалки, домовые, наверняка вы слышали об их существовании в Камень-Кладе?

— Слышала, впрочем, своими глазами никогда не видела. Лишь в сказках читала, в юности. Выходит, вместе с водяными и русалками существуют также и черти? Кого ещё можно встретить в подлунном мире? Лешие, вурдалаки, нави?

— Все они существуют и поныне, но встретить злого духа в нынешнее время до сложности невероятно. Большинство из них изгнаны из пределов жизни людей.

— Всё же вы повстречались с чёртом и едва уцелели. Вас спасло только то, что вас оказалось двое и одна умеет обращаться с луком и стрелами, а вы сведущи в чарах. Такому простые люди не обучены. Окажись вблизи от чёрта любой из окрестных жителей, быть беде. Насколько мне сказывали, в дубраве пропадали и опытные охотники?

— Всё так, княжна, пропадали.

— Вот то-то и оно. Лука, вы сказываете, что чудища изгнаны из пределов обитания человека, но на мой взгляд, так это у чудищ есть собственные пределы и туда человеку хода нет. А если так прикинуть, то этих пределов на карте сыщется преизрядное количество. Мало ли чащоб, непролазных холмов, пещер, да топей сыщется в Энелии? Великое множество. Оказывается, вот и змии — никакая не сказка, а крылатые твари — те ещё страхолюды. Деревню пожрёт и не заметит, город сожжёт — забава. Бытие человеческое до смешного хрупко.

— Гм, Пастырь…

— Пастырь помогает лишь тем, кто сам себе помочь в состоянии! — княжна отмахнулась от непрошеного наставления. — Коли человек не имеет силы самому себя уберечь, то зло приберёт его, али иная какая напасть.

— Княжна, сей образ мышления…

— Колдун ведь укрылся чёртом, так?— Елизавета перевела взгляд на инока. Под её властным взглядом Луке стало неуютно.

— Так.

— Значит, он попробует спрятаться под защитой следующего чудища. Какое тут лихое место следующее? В какую сторону? На север, быть может?

— Дальше на север лежат обжитые земли вашего отца. Через два десятка вёрст оба берега Важкой окружены селениями до чрезвычайности плотно, дальше идёт слияние с Лаврой, а это главнейший путь из столицы королевства в Каланград — морские ворота державы. Там людей больше, чем деревьев в лесу. На востоке, за проклятой дубравой начинаются удельные земли, в прямом владении короля, либо его поместных людей, да жалованных им бояр. Там чудищам раздолья нет. На западе — сами знаете что, вы оттуда прибыли. Может и колдун скрыться вблизи Камень-Клада? Едва ли.

— Значит, на юг? Там самые глухие края.

— Южный край Западной Чети слывёт малонаселённостью. Поселений там немного. Коли кому надобно скрыться, то там самый глухой угол. Ежели колдун-лиходей захочет прятаться, то в тамошних краях лучшее место.

Луке пришло на ум, что он возвратился в монастырь под предлогом, что ему требуется совет настоятеля, в каком направлении следует искать, но, как оказалось, самому ему хорошо известно, какой камень стоит перевернуть первым.

— Значит всё-таки юг, — Елизавета кивнула в такт собственным мыслям. — Засек и острогов там немного, кругом топи, да чащи, а снизу ещё и Ирманская Степь, то есть никаких друзей. Лука, — княжна поднялась на ноги. — Мне бы до крайности хотелось, чтобы вы отправились следом за колдуном и изловили его для меня. Живьём, по возможности, но тут уж выйдет, как Пастырь пожелает. Вы примите это обязательство для меня?

Холодные глаза княжны глядели в самую душу инока. На чёрной глубине плескался отблеск костра, и Луке почудилось, что это пламя смотрит на него. Елизавета показывала странную решительность, до боли похожую на одержимость, потакать которой не следовало для спасения её же собственной души.

— Князь и мой наставник как раз возложили на меня это бремя по поиску напавших на вас злодеев.

— Мне бы не хотелось, чтобы вы чувствовали, что исполняете просьбу моего отца или вашего наставника. Они люди уважаемые, но у вас перед ними не так много поручительства. Князь вам, в сущности никто, да он князь Чети, но его можно подвести, не велика беда. Настоятель Рафаил наверняка питает к вам отеческую любовь, так что если вы принесёте и ему дурные вести, он найдёт в себе силы простить вас, Лука. Но меня вы постараетесь не разочаровать.

— Что заставляет вас так думать, княжна?

— Внутренний голос подсказывает, что если я вас попрошу изловить колдуна, то вы это непременно сделаете. Каких бы усилий это вам ни стоило. Вы просто сделаете это.

— У вас есть дружина, вернее, вашего отца, у вас есть личная стражница…

— Ирма добротно управляется с работой, но я прошу вас не оленя приволочь, а лихо из сказки. Гридни тут помощи не окажут, хоть и расстараются. Нет, здесь нужен чародей, опытный и способный. По вашему рассказу я могу заключить, что вы как раз из таких.

— Всё равно не могу взять в толк, отчего ваша просьба…

— Скажите, Лука, вы радеете за родной край? За ваш монастырь? — княжна склонилась к его лицу так близко, что инок на своей щеке ощутил её дыхание.

Лука не стал возражать, что монастырь не его родина, впрочем, во многом потому, что ему самому неведомо, где она лежала.

— Да, конечно, всякий человек радеет за место, которое его окружает. Это естественное состояние...

— Так вот, сегодня, как рассветёт, меня нарекут наследницей Чети. Возложат обязанность править необъятной землёй с самым разным народом. Волею Пастыря это произойдёт и в свой срок я займу место отца, пусть сие случится не скоро. Человек, посягнувший на мою жизнь вчера, пытался причинить вред не мне, нет, он пытался пресечь целую династию, что правила Четью более трёх веков. Это атака на самые основы нашего княжения! Кабы она удалась, началась бы усобица, да такая, что не осталось бы никого во всей Чети, кто бы ни сказал: хорошо бы старая династия уцелела.

— Так если рассуждать, то оно, конечно…

— Я прошу вас изловить не просто человека, покусившегося на мою жизнь. Мне хочется посмотреть, какая сила за ним стоит и кто плетёт интриги против нашей с вами земли, Лука. Вы видите нить моей мысли?

— Вполне, княжна.

— Добро, — Елизавета отстранилась. Внутренний гнев, терзавший её, стал опадать. Злость поблекла и отступила. Какие бы нравственные терзания она не испытывала, разговор с иноком принёс ей облегчение.

Лука задумался, что, быть может, стоит исполнить наказ Елизаветы, но не ради неё собой и уж точно не ради княжения династии Клеонов. Он человек Веры и его дела державные касались постольку-поскольку. Но вот ради спасения души княжны расстараться стоило. В итоге, это уже его епархия. Не дать наследнице сброситься в пучину мщения. Пожалуй, ради этого можно потрудиться. Конечно, спасти душу, как таковую, в силах лишь Пастырь, но он, как Его прислужник, и сам сможет тому посодействовать, облегчит Божий промысел.

Рафаил, будь он здесь, сказал, что это грех гордыни — решать за Господа. Лука улыбнулся голосу наставника в собственных мыслях.

Княжна приняла перемену лица инока за благое начинание.

— Помните, Лука, когда дело завершится, вам будет должна наследница Чети, — Елизавета сказал это с таким важным видом, дабы не оставить места сомнению, что она верит в сказанное.

— Благодарю за доверие, княжна, — Лука и сам поднялся на ноги. Момент требовал. — Сделаю, что будет возможно. Не оставлю вас разочарованной.

— Плата будет ожидать вас, Лука.

Долги княжны инока вовсе не интересовали.

Полог княжеского шатра откинулся, и изнутри вышла Ирма. Удивительно, но она выглядела ещё смурнее против обычного, хотя Луке казалось, что это невозможно.

— Моя госпожа, ваш отец ожидает вас.

Елизавета подарила проникновенный взгляд Луке и вошла внутрь шатра. Ирму она едва не задела плечом, той пришлось отодвинуться в сторону. Луку посетила мысль, что княжна не ладила с собственной стражницей.

— Как прошло?

— Как сажа бела. Князь недоволен, что сделали только половину работы, хочет колдуна заполучить. В этом вестей нет.

— Мне тут нагадали, что колдуна на юге надобно искать. По берегу Важкой сможем подняться ближе к устью, а там отвернуть от реки в сторону левого берега. Там поищем чарами его присутствие. Да и люди там имеются. Отыщем тех, кто видел что-то чу́дное. Не думаю, что он улетел далеко, даже один, он ограничен в перемещениях по небу, а сейчас наверняка ещё убоится быть замеченным. Колдун будет скрытничать, а значит, двинется пешком, либо украдёт коня, но о таком нам могут сообщить. Станет ли он так рисковать? Едва ли колдун так опрометчив. С нами в схватку он вступить не пожелал, что говорит о нём весьма красноречиво.

— Трус, ага, но трус осторожный. Будет биться только, когда окажется готов. Коли застать его врасплох, то всё его показное мастерство растворится. Звучит как план — сказали бы в Игносе. Пожалуй, нам стоит отдохнуть, и мы двинемся в путь. Мешкать не стоит. Не хочу ни дня давать этому душегубу. Что скажешь, Лука? Снова вдвоём?

Стражница смотрела на инока выжидательно, а тому подумалось, как странно и неожиданно извернулась его жизнь. Ещё вчера он вёл монашеский образ жизни, не покидал монастыря и полагал, что так будет до скончания его дней, но уже сегодня ему предстояло покрыть Пастырь сколько знает вёрст, обивать такие пороги, о которых он даже не слышал. Ощущение новизны и надлома скрутило Луке нутро. Ему вдруг стало страшно, что путешествие может завершиться совсем не так, как ему представляется, если оно вовсе сможет завершиться.

— Мне следует испросить дозволения настоятеля, но мне видится, что он уважит волю князя, так что я готов отправляться, — Лука постарался, чтобы его голос не дрогнул и звучал твёрдо, как и подобает решительному человеку. По счастью, ему это удалось.

— Добро, у нас ещё есть немного времени перед помазанием Елизаветы. Предлагаю, сразу после оного отправляться в путь, на юг быстрым ходом. Двинемся налегке, обременять себя припасами не станем, возьмём лишь самое необходимое, по пути нас обеспечат верные князю люди.

На том и порешили.

Лука проснулся тотчас же, как коснулся ухом подушки, хотя свет за окном подсказывал, что прошёл не один час. Его разбудил знакомый стук в дверь.

— Конон, входи!

Старый друг принёс с собой в келью торопливую суету и утреннюю прохладу.

— Настоятель велел поднять тебя перед самым помазанием, чтобы дать тебе набраться сил перед дорогой, — Конон занял место на колченогом табурете, инок уже надел на себя праздничный стихарь.

— Он в курсе, что мне предстоит дорога? Кто ему сказал?

— Всё те же силы, что и всегда, ветер в поле, да круги на воде, — Конон пожал плечами. — Настоятель не привык делиться, откуда ему шепчут вести, сам же знаешь. Он просто…

— …знает, — закончил Лука одним им известную присказку.

— Он, может, ещё что-то хотел мне передать?

— Видимо, настоятель сам тебе сообщит всё, что хотел.

Конон помолчал.

Лука видел, что друга гложет какой-то вопрос. Он дал иноку немного времени собраться с мыслями.

— Как оно прошло? Первое чародейское дело? Битва с колдуном?

«Ах, вот оно что!» — чуть не сорвалось с губ Луки, да тот успел прикусить язык. Ему подумалось, что он сам наверняка сгорал бы от нетерпения, ежели Конону припала судьба отправиться в лес вместе со стражницей, а он остался бы в монастыре возить пером по листам.

— Как таковой битвы не случилось. Колдун отступил, когда понял, что оказался в капкане. Убил своего помощника, это оказался Колашка Паламодов, представляешь? А после обратился в ворона и его только видели.

— В ворона, значит?

— Да, он оказался перевёртыш. Стал огромной птицей.

— Не знал, что такое бывает.

— Я знал ровно то же, что и ты.

— Значит, ничего страшного не приключилось?

— Колдун убежал, но и без него хватило волнения. Нам там чёрт повстречался, — мимоходом обронил Лука.

— О-о-о!

Лука кратко как сумел пересказал события ночи.

— Выходит, что всё же место проявить себя у тебя нашлось, — задумчиво проговорил Конон.

Выглядело так, что он долго размышлял об этом.

— Да, шаг от монастырской стены и чарам есть где разгуляться. Есть у меня предчувствие, что скоро в наших заклинаниях возникнет острая нужда. Сейчас князь распробует, что такое Тайное учение и захочет присовокупить к своей дружине чародея, а там и остальные подтянутся. Каждый барин заведёт при себе по чародею. Колдуну спасибо надо сказать, что задал нам бед, теперь будем век расхлёбывать.

На самом деле у Луки не имелось такого предчувствия, он лишь хотел утешить друга, но после сказанным им самим слов, ему показалось, что в них куда больше смысла, чем ему бы хотелось.

— Ладно, оставим грядущее будущему, нас ждут дела.

Наречение Елизаветы наследницей князя и помазание перенесли в ту же залу, где хранилась Икона. По задумке наследование хотели обозначить на том же лугу, где шло празднование Феоктистова дня, но покушение внесло свою перемену. Людям о наследнице решено объявить чуть позднее с монастырской стены, а наблюдать за сим священнодейством позволили лишь близкому кругу.

Вместе с Рафаилом в зале оказалось с дюжину братьев во главе с иеромонахом Зосимой. Со стороны князя присутствовал сам Георгий, Елизавета и два десятка дружины, которым надлежало тотчас же присягнуть наследнице, когда она станет таковой. Остальные бояре встанут на колени уже в Камень-Кладе.

Княжна выглядела болезненно, бледнее против вчерашнего и с запавшими, потемневшими очами. Сейчас её уже язык не повернулся бы назвать красавицей, впрочем, власть и не должна быть прекрасной. В соболиных мехах Елизавета казалась втрое шире, тяжесть одежд сковывала её и вместе с тем придавала веса. На груди горели алые и лазурные каменья в золотой оправе. Оценить их стоимость даже браться не стоило.

Рафаил поприветствовал всех собравшихся короткой речью и опустил свою манеру рассказывать некую пространную притчу, которыми он любил потчевать паству. Настоятель дал знак иеромонаху и тот, покряхтев для верности, осенил себя знаменем и стянул занавесь с иконы.

Мужчина посмотрел на собравшихся долгим, усталым взглядом. Никто не издал ни звука, но Луку окатила волна холода. Икона имела свою силу, с этим никто не смог бы спорить.

— Княжна Елизавета, подойдите сюда, — Рафаил указал на золочённую подушку перед своими ногами.

Та опустилась на колени. Братья завели гимн во Славу Пастыря Небесного.

Настоятель опустил на голову княжны серебряный венец, взял её за руку и вложил в неё жезл также из серебра, а после расстегнул первые пуговицы шубы и обнажил верх груди.

Рафаил принял из рук Зосимы крабицу с освящённым елеем, опустил внутрь пальцы и поднял руку над головой, дабы всякий мог её видеть.

— Сим нарекаю Елизавету дщерь Георгиеву из рода Клеон преемницей князя Георгия Клеона на княжение Западной Четью. Господь, Пророки и все святые пусть будут свидетелями. Так решено, так будет исполнено. Аминь!

Рафаил коснулся елеем чела княжны, после её груди.

— Аминь! — ответила княжеская дружина.

Рафаил отстранился от Елизаветы, и та поднялась, да повернулась к людям.

Дружина встала на колени и присягнула на верность наследнице.

— Вот и свершилось, — молвил Рафаил и погрузился в размышления.

Елизавета не сказала ни слова. Она молча внимала собственным людям.

Зосима подобрался к Иконе и навесил на неё занавесь. Усталый Господь одарил всех ещё одним взглядом и отправился восвояси.

Настоятель ждал Луку в саду, где старая кладка совсем пришла в негодность. Сколько инок жил в монастыре, столько её Рафаил обещался починить, да всё никак руки не доходили. Пару лет назад добавили брёвна, дабы стена в конец не рассыпалась.

Рафаил сидел на скамье и прислушивался к звукам за стеной. Там князь сворачивал собственный лагерь, Георгий хотел как можно скорее вернуться в усадьбу, чтобы объявить о помазании дочери и разобраться с теми из бояр, кто мог препятствовать его воле.

Ирме надлежало доложиться о пойманном колдуне уже в Камень-Кладе. Сейчас она допрашивала старосту Вересова, как так вышло, что его человек оказался замешан в покушение на княжну. Луке сейчас бы оказаться рядом со стражницей, да наставник вызвал его к себе.

— Лука! Благостно, что тебе удалось показать тебя во всей красе в лесу. Прости старика, что не вызвал тебя сразу, как ты возвратился. Сам видишь, гости высокие, да дела не меньше, нет лишней минуты посидеть, да поразмышлять. Конон мне всё поведал о твоих приключениях с чёртом и колдуном. Да уж! История вышла! Страсти, а не история! Даже на моём пути не нашлось места для встречи с другим чародеем-лиходеем, а ты вот запросто! Первая же вылазка за стены монастыря и на тебе! Нелюдей я, конечно, видал, да всяких разных, но чтобы одолеть чёрта вот так запросто… Это дорогого стоит.

— Это всё Ирма смогла, отец. Без неё мне бы не выбраться из леса.

— Да уж, Ирма показала, что не зря свой хлеб ест, да и ты в грязь лицом не ударил! Что дальше? Хочешь дальше бежать за колдуном?

— Если дозволите отпустить из монастыря, отец. Надобно закончить начатое. Колдун бежал к югу. Там его будем искать.

— Вижу, ты успел обдумать своё решение, хотя кем бы я стал, если бы брал кого ни попадя в ученики. Пожалуй, что стоит тебя отпустить, да вот только незадача: инокам не дозволяется в миру странствовать, — Рафаил допустил запинку, а после выпростал из рясы ножницы. — Вот монахам — дозволяется.

Лука вдруг ощутил страшное волнение. Он ждал пострига, но ему только-только начался третий десяток, а в монахи стригли ближе к четвёртому, чтобы уж наверняка. Он надеялся принять монашеские обеты не раньше, чем через десять лет, но, похоже, что это случится прямо сейчас. Инок не знал, что и чувствовать по этому поводу.

— Отец, я…

— Сам знаю, — настоятель отмахнулся от лепета. — Молод ещё, да уж делать нечего. Нельзя тебя в свет выпускать вот так просто, надобно, чтобы ты с Пастырем шёл, а не просто так, по своему хотению.

Луке оказалось нечего возразить.

— У нас есть время на обряд? Собрать братьев? Подготовить святыни?

— Чего у меня нет, так это времени, да, впрочем, как иначе? Проведём всё здесь и сейчас, —Рафаил махнул кому-то в стороне, и перед Лукой появились иеромонах с Кононом.

Они несли с собой знакомый предмет, завёрнутый в крепкую ткань.

— Но ведь… Гм. В Иконе же нет святости? В смысле, она ведь не принадлежит к канону?

— Всё верно, не принадлежит, — Рафаил кивнул с удовольствием. — На том стоит наша Митрополия, да Церковь в Игносе. Вот только князь не просто так велел дочь помазать перед ней. Перед картинкой. Мне подумалось, что раз Икона годится для княжения Чети, то чем же она плоха для твоего пострижения? Принесёшь обеты перед ней, авось Он зачтёт их, как подобает.

— Да, но…

— Что такое?

— Мне понадобится новое имя, отец.

— Ах так, что же, твоя правда, — настоятель крепко задумался. — Пожалуй, раз уж ты звался Лукой до пострижения, то после оного станешь Лукианом. Раньше твоё имя обозначало свет, но теперь будет обозначать сияние. Будешь путеводной звездой для всех, кого встретишь. Для краткости можешь также именоваться Лукой. Как, здорово я придумал?

— Ага, здорово, — Лука, переименованный в Луку не знал, как ко всему этому относиться.

Меж тем, братья уже установили Икону в саду.

При свете дня Пастырь казался обыкновенным человеком, к которому зачем-то приделали крылья. Никакого трепета перед Иконой теперь не чувствовалось.

Лука принёс необходимые обеты, и настоятель помазал его давешним елеем. После его волосы упали на землю. Рафаил лично постриг его. Вот и случилось. Он стал монахом. Радости отчего-то не случилось, волна уныния накатила на Луку.

Икону спрятали и унесли. Новоиспечённый монах проводил ту взглядом, и ему впервые показалось, что Икона — лишь не более образ на доске и никакой силы в ней нет.

— Дадите какие наставления на пути, отец?

— Какие уж тут наставления, Лука. Ты о колдуне знаешь более моего. Уж если ты не совладаешь, то больше и никто не совладает. Помни, что колдуна лучше бы изловить непременно живым, дабы выведать не только, кто им правит, да ещё узнать, где он набрался столько знаний. Впрочем, от него и связанного могут быть беды, так что действуй на своё усмотрение. Уж как выйдет, так и сделаешь. Жду непременно назад, Лука! В добрый путь!

На том и расстались.

Монах вышел из стен Студийского монастыря, где он провёл цельных десять лет с тяжёлым сердцем. Вдруг пришло понимание, что он получил не то, к чему стремился. Накатило ощущение, что место, где он жил так долго, не смогло заменить ему дом. Появилось желание и вовсе никогда не возвращаться назад. Монах тотчас устыдился своих мыслей, но их шепоток всё равно остался.

За воротами его дожидалась Ирма. На сей раз им предстояло дальнее путешествие, а потому она оседлала пегого коня из княжеских конюшен. Луку дожидалась серая кобыла.

— Готов к дороге, инок? — Ирма кивнула на котомку за спиной Луки.

— Уже не инок, Ирма, монах. Час назад постригся, — Лука провёл пятернёй по пустой макушке.

Он ещё не видел своего отражения, но весенний ветерок, обдувающий темечко подсказывал, что его образ переменился.

— Вот как? То-то я думаю, неспроста ты локоны свои убрал. Не иначе, как на битву собрался. Монах, значит, да? Как же тебя теперь зовут?

— Всё так же, настоятель решил дать мне имя Лукиана, для краткости — Лука, так что ничего не переменилось, в сущности.

— Ты так считаешь? Что ничего не переменилось? — Ирма странно улыбнулась. — На мой вкус, изменилось совершенно всё.

Валы вокруг города вышли крепкими, добротными. Сверху поставили частый тын, вырубив прилично десятин леса, высаженного для защиты от пожаров. Оборона защищала Холмицу с трёх концов, а на четвёртом шла река — Иковая. По ней город сообщался с Восточной Четью, поскольку она брала свой исток в горах Ливадии. По весне по Иковой должны бы пойти ладьи с хлебом прочь из города, да уж не пойдут. Всё окрестное жито, что удалось собрать, лежало в закромах у Елизара Гривы, но большую часть озимого хлеба собрать некому: по полям шла рать Олега Ружинского.

Большей частью боярское войско двигалось по берегу Иковой, но поперёк неё Грива положил цепь, дабы никакая ладья не смогла пройти в Холмицу. По слухам, боярин и не собирался брать город с реки. Напротив он собирался ставить плотину и проделать отвод русла в другую стороны, дабы лишить город источника воды. В Холмице имелись три колодца, пить из которых строго-настрого запрещалось всю зиму, но их всё равно не хватит на более, чем десяток тысяч душ, собравшихся под крылом бунтовщика Гривы.

Ружинский знал о беде с колодцами, потому как Холмица до падения принадлежала как раз его семье, а потому, перекрыв Иковую, боярин намеревался погасить бунт одни махом.

Пока большая часть войска занималась плотиной, меньшая часть кружила вокруг валов, обнимая те с трёх сторон, пресекая любые попытки покинуть или, напротив, войти в город. Холмица оказалась заперта на крепкий замок.

Людей, на первый взгляд, у боярина Ружинского вышло поменьше, чем имелось бунтовщиков, но они не сидели на месте — перемещались вокруг Холмицы, путая людей внутри осаждённого города. Это не говоря о том, что среди людей Гривы воинов не так много сыскать, а вот у боярина, почитай, всякий ратному делу обучен. Их брали не числом, а умением и это выглядело скверно.

Елизар сидел на краю вала, прильнув к краю тына затылком, и обдумывал, как следует поступить в его положении. Глаза устремились на полночь, который в иных краях именовали севером. Там стояло внушительное войско и ежели их план удастся, то город окажется отрезан от воды и очень скоро падёт.

Он такого исхода не предвидел, да и никто не предвидел из его братьев. Все глядели на реку и думали, что та будет всегда, а оно вон как вышло: бояре пошли по природному пути бобров и строили плотину.

Он мог и догадаться об этом.

Эх, сколько планов строилось на восстание. Казалось, что вот сейчас-то их народ поднимется. Весь полдень поднимется. Скинет опостылевших бояр-дармоедов и короля ихнего, который сидит далече и ничего не делает, ни разу пальцем не пошевелил ради народа. Толковали о новой Полуденной державе, где будут одни только вольные люди жить без всякого закрепощения и нищенского труда.

Землица-то у них богатая, золотой край. Воткни дрын в землю — яблоня поднимется. Поля хлеба от взгляда до взгляда, залюбуешься! Водные пути сквозь всю землю. Ежели чуть пробиться через Ирманскую Степь, то будет выход к Лунному морю, а оттуда — прямая дорога к Игносу, где одних только жителей тьма великая[1], али ещё больше. А ведь ещё имелись провинции, такие же горемычные, как их Четь. Они там наверняка нужду в хлебе питают, заплатят серебром за их труды, а серебра у них вдоволь! Собирают, почитай, с полмира подати…

Грёзам о Хлебопашской Землице[2] не суждено сбыться. Мятеж начался, увлёк столько-то волостей, но дальше носа не пробился. Хватило сил схватить срединный город Полуденной Чети, но дальше поток пахарей иссяк. Закончились те, кому имелось, чтоб бросать. Даже десятой доли с Гривой не оказалось.

К зиме дороги на Холмицу перекрыли боярские дружины и стали излавливать его глашатаев, веля им рубить носы, да уши по наказу Ружинского. Прочие города и веси выставили несколько тысяч человек войска и передали боярам по грамотам.

За зиму сие войско снабдилось и окрепло, а сейчас вот пришло добить то, что оставалось от великого мятежа.

 Позади гремели железом бунтовщики. Городское оружие, что имелось в Холмице староста успел спустить на дно реки, где оно и похоронилось, так что войско пахарское имело на руках лишь то оружие, с которым подняло бунт: мотыги, да заступы. В кузнях удалось кое-что сковать на быструю руку, да и то лишь слёзы. Даже на четверть войска не хватало. О броне и вовсе нечего сказывать. Одних кольчуг на всех имелось штук пять не больше. Луков со стрелами напасли больше. Дерева в кладовых, сушившегося для стройки новых ладей, оказалось приличное количество.

Грешным делом Елизар подумывал намастырить лодчонок, да пойти по течению вглубь Степи. Там их, конечно, тоже ждали боярские люди, да не в таком количестве. Боя не миновать, да тот бой за ними останется. Не будет Ружинский за ними гнаться по реке, не барское то дело. Но при одной мысли, что придётся целовать ханский сапог, у Елизара всё нутро переворачивалось. Нет, кем бы он ни стал, ирманцем он точно не будет. Родился энелианцем, тут и помрёт. Уж коли дело не выгорело, так чего теперь, полезай в печь, коли припекло. Один раз помирать всё равно придётся.

К атаману подобрался отец Тихон, которого подобрали в каком-то сельском приходе, Елизар уж запамятовал в каком. Церквушка сгорела, но не по умыслу, а по недосмотру. Виновных Елизар попотчевал батогами, а бесприходного священника пришлось взять к себе в войско атаманское.

Тихон как человек стойкой Веры принял удар судьбы, как подобает: встал, да подпоясался. Ни слезы не проронил по церкви. Отец всё больше молчал, но когда говорил, то пытался усовестить бунтовщиков, уговорить их пойти на мировую с королём и боярами. Елизар усмехался и думал про себя, что он-то и не прочь усовеститься, да вот при Ружинском наверняка такого Тихона не сыщется, он уж точно мировую не примет. Будет головы рубить похлеще топора, дабы другим неповадно стало. Сначала Елизар думал прогнать священника, но потом ему подумалось, что иное мнение при ушах — это то, что следует иметь. В конце концов, если так поглядеть, весь его бунт и стал «иным мнением».

— Что нового углядел, атаман?

— Углядел, как собаки яму мне волчью готовят, отче.

— Тебе одному разве? Бояре уж коли войдут в город, а они войдут, то не пощадят никого.

— Так уж и войдут? Для человека твоего ремесла, у тебя маловато веры в мое начинание.

— Моя вера для другого начинания предназначена, но ты, атаман, не просто так свой бунт поднял. Видать, жгла тебя нужда.

— А кого не жгла нужда? Живём в хлебном краю и каждый раз отдаём всё до крошки. С полей сразу на ладьи, так мы тот хлеб и видали. Бояре уже совсем озверели. Им дешевле ратника накормить, чем семью мужика. Ты так спрашиваешь, отче, будто сам того не видел глазами собственными?..

Тихон вздохнул и присел рядом на голую землю.

— Видел-то оно видел, только тот порядок, о котором ты толкуешь, атаман, он ведь не при мне стался, так и не мной будет поменян. Я человек скромный, простой, моё дело — двигаться в Стаде со всеми, да приглядывать, чтобы остальные головы не задирали, а ты так задрал, аж к самому Светилу…

— Опять за старое, отче? Про грех гордыни рассказывать мне вздумал? Так я от тебя нового ничего не услышу, сам и без тебя всё знаю. Да мне скоро и бояре растолкуют, так что можешь не разоряться.

— Ты всё-таки послушай, атаман. Ты чего вообще решился бунт сейчас поднять? Житьё у людей тяжёлое, но раньше же и похуже бывало, когда из Степи набеги приключались, ныне-то хоть этой беды миновали. Недородов опять же уже как с несколько лет кряду не имелось. Я как о твоём бунте прослышал, подумал, что это за шутка? Кабы голод стоял в крае, али какая ещё напасть… Тогда бы я ещё уразумел причину шапки с головы сшибать, а сейчас-то чего? Какая нелёгкая погнала тебя на барские закрома?

— Кабы голод, али война, так кто же бунтовать поднимется? Все своими тревогами заниматься станут, за своим углом присматривать станут, а вот когда потише, да поспокойнее, так то самое лучшее подспорье мир потрясти, как яблоню, посмотреть, сколько яблок с той свалится.

— Ты что же это бунтовать поднялся оттого, что тебе спокойно жилось? Ни в жисть не поверю, атаман.

— Да какое там спокойно, отче… — махнул рукой Елизар. — У меня, что не понос, то золотуха, а чаще оба подходят.

— Ты сам ведь не из пахарского сословия? — священник прищурился. — Уж слишком затейливо излагаешь. Своими мыслями говоришь, а не чужими пословицами, как мужики.

— Отчего же не из пахарского? С осьми лет за волом ходил.

— За волом, вот как? Знавал я мальчишек, что вместо волов в плуг впрягались.

— Я тоже таких знавал. Немного их выжило. Сам я таким не промышлял, но свою пахарскую работу делал прилично, да к пятнадцатому году мне то опостылело и я сбежал из своего села.

— Куда подался?

— Куда глаза глядят, отче. Бродяжничал, подворовывал, спал, где придётся. Палок получил, не сосчитать. Опосля меня уж в барской роще поймали, алычу хотел покрасть, да не дали уйти с добром. Слуги боярина заприметили меня, когда я только в рощу заходил, уши едва не оторвали. Негодный из меня вор вышел.

— Это ты тогда шрам по носу заработал?

Елизар ухмыльнулся и вдохнул воздух сквозь разрубленные ноздри.

— Нет, то меня уже позже приложили. Полоснули булатом, когда в ратниках служил. Не помню уж кто дорвался, какая-то заблудшая ватага, разбойничье племя со Степи в наши края затесалось.

— Надо думать, в ратниках ты не по своей воле очутился?

— А то как же? Слуги боярина приволокли меня к господину своему, а тому как раз люди понадобились решить один застарелый вопрос с соседом. У меня ещё руки от сока не высохли, а я уже на сече оказался. Выдали копьё и велели стоять плечом к плечу, да вперёд шагать. Уж сколько я провоевал, лет двадцать прошло, а то и больше. Уж не помню, как село родное называлось, да имена папки с мамкой запамятовал. Имя только собственное схоронил, фамилию в дружине выдали.

— Так я и думал, что ты в сапогах не одну сотню вёрст отшагал, атаман. Уж больно обувка у тебя ходкая. Ты, выходит, много общего имеешь с теми, кто нам пропасть углубляет?

— Выходит.

— А нет ли у тебя такой мысли, атаман, сговорится со своими бывшими соратниками?

— Ты бы за языком следил, отче, я хоть человек и богобоязненный, но за дерзость привык платить соразмерно. Те псы мне никакие не соратники, не бывшие и не настоящие тем паче.

— Скор ты на расправу, атаман, а коли подумать? Что тебя сдерживает от разговора с боярином? Сдал бы ему город и делов, кому от того убудет.

Елизар пожевал сухие губы, раздумывая над ответом.

— Боярин со мной разговаривать не станет. Это перво-наперво. Не по голове ему моя шапка. Для него я холоп, али ещё гаже, бунтующий холоп. С такими говорить не об чем, таких вешать надобно. Второе то, что Ружинский в своей победе убеждён, думает, что взять Холмицу — плёвая задача. В мыслях он меня уже разбил и сейчас помышляет, как ему с городом поступить, как дело окончится. Пожечь в назидание, что бунтовщикам сдались, али сберечь для вывоза хлеба. Оба варианта имеют свои преимущества, но для нас всё едино, мы уже будем ангелам излагать, как жили.

— Ежели гонца послать? Раз с тобой не станет, с кем тогда станет?

— Мой гонец ещё хуже меня наделает. Вернёт его боярин верхом на ишаке с головой, да без тулова. Себя потешить, да врагу ярость показать, чтобы бились мы не в полсилы.

— А ежели того послать, кого боярин не казнит?

— Это кого же? У меня в бунте все с мозолями на руках, сами пахари, али пахарские дети. Знатного сословия здесь не заведено.

— Гм, ты атаман суть упускаешь, между низом и верхом есть кой-чего посерёдке. У нас в державе три сословия заведено, два ты помянул, а об третьем умолчал, али запамятовал.

— Ты что это, отче? Вздумал голову в петлю сунуть? — Елизар глянул на Тихона так, словно впервые увидал.

— От смерти бегать не по мне, да и для боярина рубить голову священнику накладно станет.

Ратники у него поди верные, да всякая вера свою черту иймет, уж кому как не мне знать, — Тихон скривился, как от зубной боли. — Перед своим войском душегубствовать не станут боярские люди, дружина не примет, так что уж как я приду, так и уйти мне дадут.

— Об чём с боярином толковать собрался? Во сколько мою шкуру оценишь?

— А ты о своей шкуре всё печёшься, атаман? Как будто поздно ты спохватился. Уже на полу твоя шкура лежит, ноги барские подогревает. Но вот твоих людей сберечь получится. Боярам же нужны пахари на полях, а не в гробах. У тебя тысячи душ тут, без малого тьма[3]. Всех карать — рука отсохнет. Бунт можно прекратить малой кровью. Твоей кровью, атаман.

— Разве вы, отцы, не учите, что жизнь всякого человека священна, пусть бы и холопа? — с горечью выговорил Елизар.

— Душа всякого человека священна, — поправил Тихон. — Твою душу Пастырь приберёт, ты уж не переживай. К Нему все придут, кто прямыми путями, а кто окольными, но итог для всякого будет един: Царствие Небесное.

— Складно сказываешь, отче, — Елизар распахнул ворот рубахи, отчего-то стало тяжко дышать. — Уж столько раз я в пекло совался, против горцев, против кочевников, против своих соплеменников, бунты те же подавлял, думал, уж не вернусь такое бессчётное число раз, что пора бы и привыкнуть, да вот всякий раз страх берёт, уж тошно становится. Неужто я трусом уродился?

— Трусость она во всяком есть, атаман, — Тихон сказал слова веско, но сам едва улыбался. — Только в дураках её нет, потому что будь она в дураке, то не сталось бы вовсе дураков. А не останься дураков, мир бы перестал на месте стоять, ринулся бы в пропасть тотчас. Нет уж, коли ты боишься, значит то благое начинание, а смерти нечего бояться. Уж коли она пришла, так пришла. Да ты и сам знаешь, атаман, что смерть не только забирает, но кой-чего оставляет, есть после неё иное начало. Ты чего думаешь покойники такие умиротворённые, да не в гробах, а сразу после скончания? Да всё оттого, что в сём мире они заснули, да в другом проснулись. Вот и твоё пробуждение близится, атаман, уж недалече осталось.

 — Круто ты забираешь, отче, аж до пяток пробирает. Остался бы табачок в городе, закурил бы. Даже горькую не выпить, уж куда мы докатились. Атаман, а в ватаге водки ни на грош…

— Будут вешать, выпросишь у боярина. Думаю, не откажет в последней просьбе, с него не убудет.

— Да, думаю, не откажет, — задумчиво повторил Елизар. — Знаешь, отче, страшно не помирать, страшно уходить с мыслью, что прожил зряшную жизнь, а поправить уже нечего, да и некогда.

— Кого хошь спроси, любой скажет, что он не достиг того, чего хотел. На одре уже лежат, а всё плачутся, что надо бы ещё пожить. Нет в людях примирения. Вот твои охальники мой приход пожгли, а в нём, может, вся моя жизнь заклалась.

— Мы об том уже разговор вели, отче.

— Помню, что вели, но кто старое помянет, тому глаз вон, а кто старое забудет, тому оба глаза вон, а на что они мне оба сейчас? Вот сейчас тот разговор как раз кстати будет. Я как всего лишился, так тоже думал, ради чего теперь жить? Думаешь, я за тобой увязался из прихоти? Да сдался мне ты, атаман! Мне ведь пойти никуда не сталось! Село ты на бунт поднял, и моя паства разбежалась, кто к тебе в соратники, а кто куда глаза глядят. Но я вдруг вспомнил, что человек — это не земля, которую он пашет и не крыша, под которой от непогоды укрывается. Человек сам по себе храм и в нём Пастырь свои службы заводит. Мне подумалось вдруг, что не нужно ничего человеку иметь, коли Господь всегда с ним.

— Экий ты бессребреник!

— Ты бы лучше не насмехался, а попробовал не думать об одном себе.

— А я и думаю. Уж кабы не думал, лежал бы и дальше на печи себе, не бунтовал почём зря.

— Так что, готов ты сдаваться, атаман?

— Сперва поглядим, что тебе боярин ответит на твоё посольство, отче.

Тихон поднялся.

— Постараюсь замолвить за тебя словечко, атаман, но тут уж, сам понимаешь, выйдет, как выйдет. Перебаламутил ты народ. Такое спускать уж точно никто не станет.

— Пастырь в помощь, отче, — Елизар проводил глазами священника, как тот спускался с вала и ни разу не оглянулся.

[1] Тьма великая равняется миллиону (прим. автора).

[2] Под землицей стоит понимать форму раннефеодального объединения, фактически княжество (прим. автора).

[3] Тьма равняется 10 000 (прим. автора).

Вересовская волость осталась позади. На снегу виднелась глубокая колея от княжеских саней, уехавших чуть раньше, чем выдвинулись Ирма с Лукой. Те вместе с князем решили не ехать, дабы не задерживать того на пути в Камень-Клад, да и себя не обременять обществом.

Изредка по пути встречались одинокие избушки или редкие деревеньки из десятка дворов. Лес здесь рос куда менее густо, чем вокруг Студийского монастыря.

— Как здесь просторно! — Лука крутанул головой в сторону поля, с которого уже сходил покров. — Я привык взглядом упираться в стену из деревьев, а тут — пахота до самого окоёма…

— Почти все обжитые волости выглядят так, — Ирма пожала плечами под меховым плащом. — Лес свели ещё при старом князе. Вывезли большею частью в Каланград для ладей, да в столицу, на строительство. Сейчас тут всё полями обросло, но укромных местечек хватает. Лихим людям есть, где спрятаться.

— Далеко отсюда та разбойничья крепостца, что князь одолел?

— Далече, от Бедащева будет вёрст с десять, от нас ещё больше будет. Тати в заболоченной части обосновались, куда просто так никто не заглядывает, а топей здесь предостаточно. Крепостца хлипкой оказалась, небольшой вал и брёвна поверх, от дождя защита и то ненадёжная. Дружина налетела и от той крепостцы даже воспоминаний не осталось.

— А что с татями сталось?

— Перебили большей частью, там у многих за плечами не одно и не два дело имелись, так что таким исход один — на виселицу, да до неё ещё добраться следует, а тут удар копья и никаких тревог. Они даже пронюхали, что за ними явятся, перепились как следует, кто для храбрости, а кто от отчаяния. Но случились и пленные.

— А с пленными что?

— Тех прямо в Бедащеве и вздёрнули. Некогда с ними морочиться. Князь сам осудил.

— Суровая мера.

— По проступкам и кара соразмерная. Глупость должна наказываться, страшная глупость должна страшно наказываться.

— Так-то оно так, кто же спорит, — Луке захотелось переменить тему. — А что теперь в волости татей не осталось? Тихо тут сталось?

— Один или два, может, и уцелели, да едва ли они решили здесь оставаться. Подались отсюда подальше, здесь покамест для них глухая земля. Через пару лет наверняка кто-то новый объявится, да тогда князь никуда не денется. Сразу объявится с дружиной, ежели вернутся тати, а они завсегда возвращаются.

— Странно, конечно.

— Что именно?

— Гляжу я на окрестных людей и вижу обыкновенных пахарей. Что с таких татю взять? Охапку соломы, крынку молока, краюху хлеба?

— Тати больше промышляют по тракту, да по реке. Где торный путь, там люди ходят, а те, как заведено, просто так не ходят. При себе серебро имеют. Кто по поручению, а кто по делам купеческим. Здесь же сходятся пути по всей Чети и купно к тому есть выход в оставшееся королевство. Пощипать тут есть кого. Ты не гляди, что здесь одни пахари. Чуть снег сойдёт, лёд тронется, как тут житья не станет от лодок. Они же сквозь Вересов ходят, что ты их не видал?

— Видал, как же, только всё чаще из окна кельи. Оттуда до них рукой не дотянутся.

— Как видишь, кто-то всё-таки может дотянуться, если очень захочет. В Вересове тяжело татям хорониться: кругом чаща, да Рафаил со своим чародейством… Нелюди ещё те же самые. Тать сам не полезет в петлю. Вот в Бедащеве совсем другая картина: раздолье, кругом дороги, куда хошь, туда и идёшь.

— Князю бы завести здесь дозор. Посадить сюда людей с десять и пусть бы отлавливали беспокойных.

— У князя людей много, так и Четь не игрушка. Землица у нас большая, пожалуй, чрезмерно. За весь год полностью не объездишь. Даже я ещё не во всех уголках побывала, а я, почитай, из седла не вылажу. Вот, в Вересове только сейчас оказалась. Кабы князь войско стал распылять, то у него в Камень-Кладе остался бы один ветер в кармане, а там надо держать войско цельное, иначе из Ремара кто прискачет, а то местные бояре станут воду мутить. Они же, бояре здешние, большей частью из авьянов, не из энелов, не слишком им по нраву по указке Народа из-за моря жить. Таких, как Ярунины в Чети сыщется с десятка два фамилий. Они верны князю лишь до поры, пока тот выглядит князем, а уж как ослабит хватку, тут уж жди беды.

— Выглядит это всё не слишком прочно. Без основания. Энелы приплыли уж с пять веков назад, так обтесались среди окрестных авьянов, что от тех только прозвание осталось. Как нынче энела отличить от авьяна?

— Так же, как и сено от соломы. Стоит присмотреться, как разница станет очевидна. Ты вот, сразу видно, что из энельского рода, да с примесью островитян, но такое в обычае в Каланграде.

— Возможно, но я мало что помню из того времени, как жил там. Больше про ощущения, чем про настоящие события. Помню, что в сиротском доме обращались со мной сносно и по справедливости, а больше ничего не скажу. Уж какие люди меня там окружали, тем паче не упомню.

— Как так вышло, что тебя забрали в монастырь? Вроде бы сироты не в ведении братии, да и отчего князю Берегу отдавать своих людей? Он бы мог отправить тебя на ладьи гребцом.

— Мог и наверняка хотел. Помню, что нас обучали морскому ремеслу, водили на лодках по реке Лавре и иным её притокам. Но что настоятель забрал меня, так монастырю тоже свежий приток иноков нужен. Он приехал в Каланград по своей надобности, кажется тогда на островах он побывал, так вот и заглянул в сиротский дом, нашёл меня и выпросил у князя Берега. Так я помню эту историю.

— Тебя одного? — в голосе Ирмы послышалось подозрение. — Чем ты так приглянулся ему?

— О том уже не упомню, может я не ему приглянулся, а князь Берег захотел со мной одним расстаться. Это же как на ярмарке, продаёшь не рабочего коня, а полуживую клячу. Вот так меня князь и уступил.

— Выглядит так, что настоятель не продешевил.

— Надеюсь, что так. Время покажет.

Ирма помолчала и как бы нехотя задала следующий вопрос:

— А что за желание тобой движет, Лука?

— О чём ты?

— В чаще ты говорил, что у чародея должно быть желание внутри, чтобы его душа горела.

Подниматься с утра и всё в таком роде.

— А, сообразил. Моё желание простое: прийти к согласию с собой и с Пастырем и оставаться в нём вовеки веков. Быть праведным илианцем и настоящим человеком, если сказать другим языком. Желаю прийти в Небесное Царствие прямой дорогой, а не окольными путями.

— Стройно звучит, впрочем, для инока или монаха — сие вполне в образе мышления. Надо полагать, что большинство в твоей среде мечтают о том же?

— Многие — да, за большинство не поручусь. Всё же, человек — это человек и в его природе думать за себя. Пастырь — это да, это велико, но Пастырь, Он на Небе, а человек внизу, под Светилом и Месяцем ходит, Пастырь и человек разделены, и ниточка между ними не всегда чувствуется. Сложность в том, чтобы эту ниточку разыскать и держаться за неё крепко. Вот моё желание таково, чтобы рука моя не разжалась, но с остальными братьями… Чужая душа потёмки. Иной раз глядишь на человека, долго глядишь, десяток лет или больше и понять не сумеешь, на что он сподобится в следующую минуту? Я в чужую душу не знаток заглядывать, в своей только-только разобрался, да и то, может, мне только то кажется.

— А у настоятеля какое желание? Он ведь тоже чародей, да притом великий. Значит, и желание у него должно быть под стать?

— У наставника Рафаила желание такое же, как и у меня, в этом я уверен, только есть различие. Если я хочу Царствие Небесное для себя одного, то он хочет того же для всякого живущего или хотя бы до тех, до кого сможет дотянуться.

— Эка хватил… Небеса для всех энелианцев?

— Ага, звучит достаточно велико для тебя?

— Звучит немыслимо, по чести говоря. Человек по отдельности ещё может добраться до Царствия, впрочем, вы учите, что оно в любом случае произойдёт, человек лишь выбирает долготу пути до Него, но вот, чтобы сразу весь народ привести к Пастырю, — Ирма покачала головой. — Такое не по силам смертному человеку. Даже чародей, не знаю, сдюжит ли?..

— Речь не о том, чтобы буквально весь народ привести в Царствие, а обустроить королевство таким образом, чтобы в нём не оставалось места для греха. Вернуть людям достоинство и тягу к жизни с Пастырем в душе.

— Такое даже королям с боярами не под силу, на такое никакой власти не хватит!

— Так может не на ту власть стоит опираться? Король-то он ведь не всегда имелся и, надо думать, не всегда будет.

— Да, может оно и так, только это всё грёзы, Лука, может люди и увидят другой образ власти, но мы с тобой живём здесь и сейчас. Да и Рафаил вместе с нами одним днём проживает. А уж коли в грёзах жить, то и вовсе ничего не получится.

— Ты, Ирма, поди думаешь, что настоятель на королевскую власть покушается? Али на княжескую?

— Я ни о чём не думаю, Рафаил может вести дела, как ему вздумается, он человек с головой на плечах, может, чего и выгадает, но такого, чтобы королевство без греха? Такого не будет никогда. А знаешь почему? Уж коли бы Пастырю стало угодно такое сотворить, так он бы сразу и сообразил. К чему эти все мытарства? Нет, раз уж мы живём, как живём, значит, на то есть причина и не в моей власти эту причину отодвинуть, да и едва ли во власти людской…

— Что Пастырь хочет и что Ему угодно знает только Пастырь. Его пути неисповедимы. Может, твоя правда и Он хочет, чтобы мы жили, как живём и так оставалось, но, знаешь, мне кажется, что Он всё-таки ведёт нас по пути и всякая душа камешком укладывается в эту тропу. Ежели Рафаил проложит сразу мост али лестницу, то не вижу ничего к тому дурного.

— Благими то намерениями… Кабы тот мост в пропасть не сверзился и нас всех заодно не уволок.

— Тобой движет привычка, Ирма. Признай это, ты состоишь на службе у князя Георгия и твоё положение в нынешнем устройстве мира вполне высоко, так что, понятное дело, ты будешь держаться за сей образ мышления, но ведь вокруг есть многие, кто достиг не столь многого и у них есть интерес сущности передвинуть местами. Сделать так, чтобы отпала необходимость находиться внизу и стерпливать удары. Несправедливо обиженных великое множество и можно выбрать, как им помочь али вовсе помогать не стоит, а пусть бы и двигалось всё как движется?

— Так можно много кого причислить к обиженным. Облегчить мытарства всех задача неподъёмная. Я предпочитаю жить на этом свете, а не в мире грёз.

— Большое дело становится легче, коли его разделить на менее малые начинания.

— То дело, о котором ты мне толкуешь столь велико, что для его раздела требуется не столько недюжинный ум, сколько время, которым ни один смертный не обладает. Уж коли затевать такое великое деяние, то его конца и внуки не увидят.

— Да, тут, скорее всего, твоя правда. Дело и впрямь велико.

Они въехали в тесную деревеньку, приютившуюся на берегу Миледи между чернеющих полей. Лёд ещё оставался прочным, но уже пошёл волнами. Седьмица-другая и русло освободится. Пожалуй, князь Георгий верно выгадал, что поспешил вернуться в свою вотчину, а то его сани могли бы и провалиться под лёд, задержись он в Вересовской волости.

На берегу сидели седобородые мужики и удили рыбу подлёдным ловом. Рыбаки загодя заметили приближение двух всадников, но особой неприязни выказывать не стали.

Лука заметил некоторое различие с жителями Бедащевской волости: здешний люд оказался не таким хлебосольным, как вблизи его монастыря. Там, конечно, его все узнавали в лицо и оказывали знаки внимания, но и к чужестранцам, коих выпадало великое множество в судоходное время, питали благодушие, ведь те питали карманы межручинцев.

Здесь же с незнакомцами предпочитали держаться на расстоянии. Ни в одном из селении с путниками ни поздоровались, ни окликнули. Постой им покамест не требовался: доедут до Бедащева и там станут вечерять, но поговорить с человеком, едущим мимо в обычае вещей. Лука держался на том, что уж коли выпало двух людям повидаться, то уж парой слов им можно перекинуться, но здешние стояли на обратном.

— Как здесь слаболюдно, — отмечает Лука.

— Радушие не по нраву? Так во многих местах по Чети, да по всей державе, пожалуй, хоть я её всю не видала.

— Отчего так? Разве мы сделали что-то дурное?

— Не сделали, но можем, а люди привыкли относиться к проезжим с опаской: пёс его знает, по какой надобности ты едешь? Да и то, что тебе на месте не сидится уже вызывает опаску: какая нелёгкая сорвала тебя с места? Одно дело коли ты купец и ты с товаром прибываешь, так ведь по нам видно, что мы порожние едем. Так что явно по какой-нибудь недоброй надобности дорогу им занимаем. Для того, к слову, при князе и завели подорожные, дабы подобные мне люди могли получить постой в иных селениях, а то ведь могут и с собаками прогнать.

— Как же тебя прогонят, Ирма? У тебя и меч, и лук при себе. Человека с оружием гнать дело неблагодарное.

— Так только кажется. Селяне убеждены, что если их наберётся с полдесятка хотя бы, то они кого хошь дрынами приголубят. Уж не раз приходилось выдерживать нападки со стороны мужичья. Им всё виделось, что баба верхом на коне, да ещё и такого племени в их земле без надобности, а потому собирались, чтобы прогнать меня, да для них то плохо кончилось.

— К слову сказать, раз уж ты спросила о моём прошлом, Ирма, то как так вышло, что ирманка оказалась на службе у князя Западной Чети? Путь от Степи досюда не близкий и я бы мог поверить, чтобы при южных боярах состояли на службе степняки, да ещё может в столице, но здесь-то ты откуда?

— Степь велика и огромна, людей в ней хватает, как и их историй, так что не будем покамест об этом. Скажу лишь, что мой род попал в опалу и перед моими родичами встал выбор: либо помирать под покровом ночи, либо скрываться в чужой земле. Мы выбрали второе, но в пути пришлось разделиться. За нами отрядили погоню. Из добрых следопытов. Многим пришлось погибнуть, но кое-кто уцелел. Под Солецкой Защитой вышла новая напасть: местный воевода увидал, что на него из Степи идёт отряд и пошёл нас бить со своей дружиной. Егонам удалось одолеть: отец сам-лично лишил того головы. А я в тот раз впервые воевала против людей, рассекла одному ратнику лицо, тот едва жив остался. Поди и сейчас пыхтит сквозь охвостье от носа. Имени его не вспомню, но то, как он дышал через рану, то уж не забуду. Мы похоронили погибших и отвезли уцелевших к городу, а там те указали надёжные пути вглубь страны. Там наши дороги и разошлись. Я ушла глухими тропами на запад, надеясь, что туда за мной не пойдут убийцы. Мой отец увёл остальных в противоположную сторону, к Ливадии.

— Надо думать у вас с ним вышла размолвка?

— Не будем о том, Лука.

За изгибом Миледи проявились стены Бедащева. Этот город выглядел, как старший брат Межручинска: такие же островерхие срубы теснились на петляющих улочках, только их вышло куда больше, хотя не сказать, чтобы чрезмерно. Пожалуй, от города стоящего на пересечении двух путей ожидаешь куда большего. Бедащев окружал старый тын, местами пришедший в негодность и обвалившийся кое-где. При желании любой смог бы посещать город незамеченным.

Лука ощутил на себе чей-то взгляд из чащи, и монах обернулся на темноту. Здесь, при самом городе, оставили полосу леса. Берегли, видать, на постройку новой ограды. Или на случай пожара.

— У меня зреет чувство, что за нами наблюдают, — Лука остановил свою кобылу, и это уберегло его от камня по голове.

Булыжник с полкулака вылетел из чащи и оцарапал монаху ухо. Ирма, тенью нависавшая справа, пригнулась с коня и оказалась на своих двоих. В руке у неё оказался меч, а под кроны полетел кинжал. Следом помчалась сама стражница.

Лука увидел, как в темноте ожили тени и зазвенели чьи-то оклики. Чем помочь Ирме в бою он не знал, но дожидаться развязки верхом на кобыле не хотелось, а потому монах подхватил собственный посох и ринулся следом за Ирмой. Отбить нападение он едва ли поможет: в такой скоротечности руну не начертаешь, но даже малая помощь будет лучше, чем никакая.

Нападавших вышло трое и они мало чем отличались от местных пахарей, разве что выглядели куда более замызганными, видимо от сидения в лесу. Двое орудовали дубинками, обитыми железными обручами, а третий метал камни из пращи. Дубинщиков Ирма держала на расстоянии взмахами ратного меча, но вот пращник сам придерживал её, не давая приближаться так, как следовало. Она наступала, но и нападавшие не зевали.

Лука поспешил к пращнику, и тому пришлось потратить пару камней, чтобы остановить ретивого монаха. Первый угодил Луке в ключицу и тот едва остался стоять на ногах: войлочный армяк лишь едва-едва сдержал удар, но вот второй камень прилетел точно в солнечное сплетение и тут монах уже подкосился.

Когда он поднялся, как ему казалось в то же мгновение, то всё уже окончилось. На снегу лежали притихшие дубинщики с красными крестами на брюхе. Поодаль к сосне притулился пращник с откатившейся от туловища головой. Ирма обошла пространство вокруг широким шагом и вернулась к монаху.

Стражница выглядела раздосадованной, но вместе с тем и безмятежной. Глаза её потемнели, а с щеки падали капали крови.

— Ты как, жив, Лука? — она спросила едва ли не с усмешкой.

— Знавали и живее, но и так пойдёт, — монах отряхнулся от снега. В груди саднило, но дышать не мешало. — У тебя кровь из головы.

Ирма только сейчас обратила внимание, что всё-таки один удар она пропустила. Лука сходил за чистой тряпицей к лошадям, пока стражница счищала кровь с волос снежной крупой, монах нарвал лоскуты и обвязал голову Ирмы тугой повязкой. Рана вышла не слишком глубокой, но всё же требовала внимания.

С повязкой вид у Ирмы сразу стал лихой, но её это нисколько не смутило.

— Так, с этим разобрались. Давай посмотрим, кого нам кот принёс.

Стражница деловито обшарила карманы убитых и нашла при тех серебро ремарской чеканки и лист бересты с выцарапанным описанием Луки: белокурый, высокий в монастырской одежде. Велено доставить живым, но можно и покончить, если так станется. Куда доставить, указания нет.

— Какой шустрый у нас колдун, — хмыкнула Ирма. — Всего день мы от него оторвались, а он уже успел сыскать татей и подрядить на твою поимку, Лука. Ставлю это серебро, что ты произвёл впечатление на колдуна, так что он захотел с тобой потолковать, но на своих условиях.

— Их всего трое, да?

— Как видишь, других я не нашла.

— Маловат отряд для поимки одного человека, который вдобавок наверняка будет не один. Кто же нынче бродит в одиночку?

— Я скажу, кто бродит в одиночку: те, кто не боится нападений: воины и чародеи. Колдун, видать, привык, что ему никто не угроза, так он решил, что ты из таких будешь и погонишься за ним сам-один. Впрочем, может оказаться и другое. Колдун подрядил татей, а те смогли наскрести всего три души, ведь князь давеча неплохо проредил их общество. Кто-то из них допустил просчёт, и это вышло нам на руку, что очень хорошо. На твоём месте я бы помолилась сегодня, чтобы колдун и дальше продолжал ошибаться, ведь своих попыток он не оставит.

— Не оставит. А ещё он должен быть неподалёку. Ведь они обязались доставить меня, а как это сделать, коли колдун окажется в соседней волости или ещё дальше? Он либо в Бедащеве сейчас, либо в его окрестности.

— Тогда поспешим в город.

Ирма подобрала свой кинжал, а заодно прихватила описание Луки с платой татям. Вышло пятнадцать монет, не слишком густо, но для лесного татя и то хлеб.

Охраной города ведали люди старосты — местные жители, вооружённые знакомыми дубинами. Лука не увидел никаких отличий между стражей Бедащева и напавшими на них людьми.

Ирма сообщила им, кто они такие и по какой надобности едут, показала грамоту от князя, которую стражи прочитать не сумели, но печать с гербом распознали. Они подивились, что человек князя тащится позади него самого, но дальше не зашли, дали добро на въезд, тем паче, что Ирма здесь оказалась куда известнее, чем в Межручинске. Ей велели идти в дом старосты и доложиться, как полагается.

— Ты не сообщила здешней страже о трупах в лесу.

— Да? А ты отчего этого сделал?

— В первую голову, мне подумалось, что лучше предоставить тебе разговоры со всем служилым людом, коль уж ты сама относишься к их числу, да и грамота при тебе, но во вторую голову, я сообразил, что те с кем нас свела нелёгкая, могут оказаться в приятельстве со стражей.

— Верно мыслишь, Лука. Колдун ничтоже сумняшеся подкупил здешних стражей. Пока только троих, но кто знает, чем он сейчас занимается? И сколько ещё серебра при нём? Местной власти доверять мы не в вправе.

— А староста? Каков он из себя?

— Староста волости Мелков — человек князю обязанный, а потому верный, но князь сейчас в отъезде и староста сам по себе. С него спросить некому, а вишь, как здешний люд косится на приезжих. Княжескую власть здесь не уважают, а побаиваются, так что староста ещё подумает, кому помочь, нам или кому другому.

— Пожалуй, что и старосте ни к чему знать о нашей лесной стычке. Ты как считаешь, Ирма?

— Может статься, что ты и прав, а, может, что и нет. Но со старостой в любом случае надо повстречаться, только он нам сможет дать постой в Бедащеве.

— Мы можем взять место на постоялом дворе, у нас же теперь есть серебро…

— Серебро-то есть, только оно не нашей чеканки, Лука. Что должен подумать хозяин двора, когда мы ему заплатим такой монетой? Тут любой задастся вопросом, где мы её взяли и кто мы вообще такие? Грамота княжеская и чужеземное серебро плохо вяжутся между собой. Нет, платить этой деньгой, как сказывют в Степи, мы не станем. Лишь в крайне нужде.

— Пожалуй, что твоя правда. Я пока ещё не касался вопросов платы, в монастыре у нас, сама понимаешь, никакое серебро не в ходу. Всей монастырской казной ведают настоятель и иеромонах разве что, а простую братию эта чаша минует.

— Оно и к лучшему, тебе же меньше забот.

Бедащев оказался теснее Межручинска, его выстроили на более ухабистом берегу Миледи и домишки здесь поднимались один над другим, что ступеньки в тереме. Забираться вверх по застроенным холмам вышло сущей морокой, а потому путники спешились, тем паче, что на здешних улицах разъехаться с местными жителями оказалось трудно. Почти никто не хотел уступать Ирме, хоть та и носила при себе ратное оружие, явно кованное в крепости. Пару раз её окликнули один-другой бедащевец, которым, как Лука сообразил, она когда-то помогла, и она с теми поздоровалась, но не более того. На монаха же глядели не столько с неприязнью, сколько настороженно. Монастырскую братию здесь явно уважали, но, видать, бедащевцы не могли взять в толк, что монах делал в их городе и почему он в обществе княжеской стражницы?

Когда они оказались вблизи старостиной избы, Лука тихонько выдохнул.

— Это ещё только начало, — Ирма сочувственно цокнула языком. — Коли двинемся южнее, отведаем ещё меньше хлебосольства.

— У тебя так всю жизнь?

— Большей частью, да.

Ермил Мелков пил ржаной сбитень из керамической чашки с голубой каймой — вещица явно не по его карману.

— Ирма? — староста загородился рукой от солнца. — Ты что же от своего владыки отстала? Он уж день назад проехал мимо, даже в город толком не заглянул.

— У князя свои надобности, у меня — свои, Ермил, а потому мы врозь катимся, дабы никто никого не треножил. Князь не стал тебя беспокоить, чтобы твои закрома поберечь до первого урожая. Разлив ожидается.

— Ага, я тоже так подумал, — Ермил ухмыльнулся щербатым ртом и отставил чашу в сторону. — А ты чего тогда пожаловала, стражница?

— Мне, в отличие от князя, постой всё же требуется, а заодно твой совет лишним не окажется.

— Что же мне тебе посоветовать? Ты, поди, и сама всё без меня знаешь.

— Не проходил ли кто незнакомый сквозь город?

— Ты, коли думаешь, что я знакомство со всяким веду, кто внутрь Бедащева входит, так напрасно. Я как староста отвечаю за окрестных жителей, а кто мимоходит в волости, так то меня лишь вскользь касается. Моя забота, что те лишь бы закон блюли, да людей не баламутили. Так что незнакомцев в город много входит, всех и не упомнишь. Сейчас вот весна началась, скоро река вскроется, тракты свободны, по какой надобности человеку надо, он и едет.

— Тебе бы завести учёт незнакомцев: кто таков, откуда едет и куда направляется.

— Князь мне то же самое как-то раз сказал, я книгу завёл, да забросил. Не вижу в том своей выгоды, одна лишь морока с этой писаниной.

— То-то у тебя в землях тати водятся, Ермил, как полёвки, всё от того, что людей не считаешь.

— Татей всех князь повывел. Наш заступник, надо будет ему молебен сложить. Сейчас окресть спокойно.

— Спокойно, сказываешь? — если до того Ирма кипятилась и выговаривала ленивому старосте, то вдруг она сталась спокойной и едва ли не ласковой.

— А что, коли нет?

— Вот то-то и оно, что нет. В двух плевках от твоего Бедащева на нас напали трое, в леску. По виду как раз из твоей волости, да при оружии, как у твоей стражи. При них вот что ещё нашлось, гляди! — в руке у Ирмы блеснуло серебро.

Монета с ремарскими письменами упала на ладонь старости, и тот с досадой уставился на незнакомое лицо в короне.

— Далече монета зашла.

Ирма склонилась ближе к старосте, отодвинув его чашку, и накрыла своей ладонью его ладонь.

— Ты представляешь, что с тобой князь сделает, когда узнает, что твоих людей подкупают ремарским серебром? За такой недосмотр прощения не жди.

Стражница отдёрнула руку с монетой назад, оставив старосту безвольно хлопать веками. Тот выпятил губу и раздумчиво пожевал её.

— Э-э-э, гм, погоди, Ирма… Не стоит князя тревожить. Дело-то затейливое, дозволь самому мне в нём разобраться?

— Разобраться? Ты пока тут пузо балуешь, а не разбираешься. Тебе бы в пору сейчас собственных людей допрашивать, кто что видел и что слыхал? Так, порешим следующее: коли ты мне до вечера принесёшь, что тебе самому знать следует о своём городе: имя или образ того, кто здесь шастает и твоих людей мздой угощает, тогда так и быть, в докладе князю твоё имя по-другому зазвучит. Но ежели Светило западёт и ты мне ничего нового не скажешь, так и знай, староста Ермил, твоя участь будет рассмотрена в Камень-Кладе.

— Круто забираешь ты, стражница. Не хуже татей нож к горлу приставляешь, — вопреки собственным словам староста выглядел приободрённым. Дерзости в нём поубавилось, да и на том спасибо.

— Такая работа: людей железом трогать. Особенно тех, кто своим делом заниматься не желает.

Перед тем как отпустить старосту Ирма вытребовала у того постой для двух путников и Ермил сыскал для них угол в своём доме, наказав жене похлопотать о гостях, а сам отправился узнавать о колдуне.

— Стоило ли тревожиться о постое, когда ещё треть дня имеется, Ирма? — Лука притулился на чурбане к ещё горячей печи и наблюдал, как домашние старосты снаряжают им полати. — Мы до захода могли бы ещё пяток вёрст покрыть, а то и более.

— Коли бы в Бедащеве не задержались, дошли бы до последних сёл волости, ага.

— Так от чего бы там ночлега не поискать? Зачем непременно в городе?

— Уж край мне как охота полежать на печи ночью, кости погреть, да и голову освежить не помешает. Ты вот, как из обитаемых земель выйдем, первым заскучаешь по ночлегу под крышей, да по баньке. Уж коли есть возможность отдохнуть по-людски, так стоит тем воспользоваться.

— А колдун, он как же?

— Колдун, чую, не быстрее нашего бежит. Нагоним мы его, Лука, не переживай так за ним сильно. Я не в первый раз на охоте, знаю, когда дичь удаляется, а когда хоронится. И сейчас дичь пытается с нами сторонами поменяться: пробует, как ей самой охотником стать. Не зря, ой не зря на нас в лесу напали. Колдуну убедиться следует, что он цели своей добился, а коли не добился, так новую западню ему подготовить надобно.

— Ещё людей подкупить? Где он только серебра набирает?

— Где набирает, там нас нет. Не думаю, что он людей ещё наймёт, новое что-нибудь выдумает, такое, чего мы никак ожидать не сможем. Ты бы после нападения за ним сломя голову помчался, так? Конечно, так. Может, оно тому и надобно. Может, он прямо сейчас нас поджидает на рубеже волости, а мы здесь хлебосольничаем. Задержку в Бедащеве он предусмотреть не мог, а значит, оно нам на руку. Пока обманем колдуна, а там поглядим, что он нам подготовил. К тому же есть и иное соображение насчёт того, чтобы задержаться в городе.

— Какое же?

— Староста пусть свою работу проделает. Чую я, что Ермил-прохиндей сможет разузнать для нас кое-что новое. Он хоть и выглядит тюхтей, но когда вожжа попадает, то вертится юлой, быстро соображает, откуда прилететь может и как от того укрыться. Есть в нём такое естество природное, лисье.

— То есть пока выжидать будем? Пока староста что-то не узнает?

— Выжидать? Ни в коем разу. В моих планах пирогов отведать, баню старостину попробовать, да крепко выспаться. А ты можешь в храм здешний сходить, уж коли ты монах. Тебе такое вроде, как заповедано.

— Храм? — Лука помнил, кто поставлен настоятелем в Бедащевском приходе, но за множеством событий, у него из головы совсем выпало выгадать минуту зайти в храм.

— Да, здешний приход вполне хорош.

Храм поставили на рассыпающемся пригорке, но поскольку постройка состояла из камня, в отличие от всех прочих изб в городе, то выглядела весьма прочно. Структурой храм не выделялся среди прочих: восьмерик на четверике, да колокольня на башне. Крыша украшена дорогой лазурью, а верхушку венчал золотой круг с тремя языками пламени внутри — по числу Пророков, да по образу гибели Первого из них. Сам круг, как цельная фигура обозначал вбирающего всё в себя Пастыря.

Люди кучковались на паперти и обсуждали события. Заприметив Луку, стали общаться глуше, но не замолчали. Монах уловил, что многих обеспокоил скорый отъезд князя. Тот совсем недавно проехал в сторону Межручинска и монастыря, да вот и трёх дней там не усидел, вертался назад. Даже в Бедащеве он просидел больше.

Говаривали, что покушение на Елизавету, о котором здесь, конечно же, знала всякая душа, вызовет новую усобицу и будто бы князь намеревается найти причастного, а коли не найдёт, покарает всех, до кого сможет дотянуться, в назидание.

Это Лука пропустил мимо ушей, но пока ждал, когда его впустят в притвор, услышал, что горожане перешли на другое обсуждение. Близ Зимогорья — черты отделяющей Северную Четь от Западной стали замечать неладное. Выжженные круги на земле, да пожранную скотину, которую не иначе как медведь задрал. Припоминали не так давно виденного змия над Каланградом, и что тот направлялся как раз к Зимогорью, где его больше никто не видал.

Жители предгорий стали сбиваться в ополчения, да местные бояре вывели собственные дружины из усадеб. По всем горским волостям шёл розыск новых следов и изредка оные находились, но самого змия никто сыскать не мог, а кто утверждал, что видел тень в небе, те оказывались либо помешанными, либо страдали опоем. Сказывали, что змий сил набирается, дабы всю тамошнюю округу пожечь, а покамест прячется, пока он не в полной мощи.

Лука не успел обдумать вести из Зимогорья, так как дверь в храм отворилась, и его поманил здешний священник, убеждённый в суеверии, что сквозь порог не здороваются.

Василий Флоров числился настоятелем храма святой Параскевы уже более десятка лет, и он часто наведывался в Студийский монастырь, дабы не разрывать связи с настоятелем Рафаилом. Лука с ним состоял в знакомстве, а потому обошлось без долгих приветствий.

Настоятель соорудил гостю небольшой стол из ещё теплых постных щей, да чёрного хлеба. Василий из чугунка разлил сбитень по чашам, один в один похожими на ту, из которой баловал себя староста Мелков.

Лука, не забывая орудовать ложкой, пересказал в чём причина его отсутствия в монастыре и по какой надобности они едут. Василий, где надо поохал, где надо помолчал.

— Догадывался, вестимо, что настоятель монастыря великими делами промышляет, неподвластными моему скудому уму, чудесами земными, опять же, но чтобы супротив него колдун выискался, такого ожидать я никак не мог.

— Уж коли отец Рафаил выучился, то наверняка и кто другой смог, — Лука посасывал хлебную корку. — Не зря же настоятель в ученики взял меня и Конона. Наверняка полагал, что надобность случится. Да и вообще чародейством у нас в Митрополии не так уж мало людей промышляет. А уж что за пределами королевства происходит, о том, пожалуй, даже Рафаил не ведает, а он знает доподлинно, какой урожай в году будет. Так что стоило ожидать колдуна.

— Ожидать! Пусть о том, кто думать наперёд обучен, помышляет! — махнул рукой Василий. — Моё дело маленькое, у приходского священника заботы, сам поди, знаешь, каковские… Не брался бы ты за такое дело, Лука… С колдуном-то бодаться-то не для маленького человека, то дело богатырское, великое…

— Так повывелись все богатыри, отец Василий, остались только такие маленькие люди, как мы с тобой, да ещё настоятель Рафаил в придачу к нам или мы к нему, как поглядеть.

— Ой, погубит тебя это дело, Лука!

— Уж коли настоятель попросил, а до него ещё князь указал, так здесь как отказаться?

— Очень просто: взять и ответить, что не по моим плечам та ноша. Сами в тот плуг запрягайтесь, а мое дело монашеское простое, Пастырю поклоны класть, да службы вести!

— Нет ли тут малодушества, отец? — Лука отёр губы рукавом.

— А коли и есть, то что с того? Иосиф заповедовал крепиться, так он воином слыл и каким! Игнос мечом взял! Но мы-то не воины… Я так считаю, что всякому нужна ноша по его мерке и погоня за колдуном по лесам и болотам — точно не монашеское дело. Он бес пойми каким лихоманством обладает! Сам же говоришь, что местных мужиков подстрёк на тебя напасть и где, вблизи города! За углом! Смелость и доблесть — всё качества хорошие, славные, но потребны не для всякого, а для того, кому жребием выпало мужество иметь. Я так считаю, что напрасное, оголтелое богатырство стоит грехом признать. Покуда будут ломиться все, кому в одном месте свербит, то никакого сладу в мире не случится!

Так они и вели беседу. Лука говорил, что ему положено вести своё поручение, а священник гнул, что таким заниматься не должен монах, пусть бы он и чародействовал. К согласию не пришли.

Напоследок Василий поведал подробнее о тех слухах, что вертелись вокруг змия. С севера пришёл обоз, и с ним сообщение дошло, что на Зимогорье будто бы выдвигается отряд из столицы, чудище искать, да одолеть. Будто бы сам великий князь во главе отряда поставлен, но сколько правды в тех слухах никто не знал. С чего бы брату короля обременять себя походом против змия? Да вдобавок в удельной земле? Королевскому войску полагалось находиться на королевских землях и пребывать в Чети лишь по крайней надобности, а нашествие змия хоть и представляло угрозу чрезвычайную, не давало повода для королевского присутствия. Едва ли князь Георгий или кто из его бояр мог послать весть в Ланар. Скорее купцам примерещилось, и из столицы шёл отряд лихих голов, которые под прикрытием борьбы с чудищем, шли поживиться добром, что плохо лежало.

О змие Луке думать не хотелось, да и не моглось. У него своя задача стояла. Василий вдобавок разбередил ему душу разговорами, что он не годится для оказанной ему работы. В дом старосты монах вернулся уже к сумеркам, которым пока ещё не сообщили, что близится весна.

Ирма встретила его хмурым взглядом, но чуть погодя её лицо размягчилось.

— Как тебе город? Видел что любопытное?

— Какое уж тут любопытное… Город как город, избы, да плетни. Окромя храма и посмотреть не на что.

Лука пересказал суть беседы со священником, не забыв упомянуть об услышанных слухах. Ирма встретила слова монаха бесстрастно.

— Так многие думают, не бери в голову чужое. Стезя подвига не для всякого человека, тут и гадать нечего. Ещё не раз и не два тебя с панталыку сбить попытаются, чтобы ты сидел на своем шестке и не рыпался.

— Считаешь, что мы подвигом занимаемся?

— По чести сказать, трудно враз обозначить, чем мы занимаемся. По мне, так моя работа на обыкновенный дозор походит. Езжу по надобности, куда скажут и стерегу, что прикажут. Событий в году меньше, чем у пахаря за неделю. Случается такое, о чём и доложить следует, да так редко, что не откладывается. Это если с моей стороны посмотреть. Но ежели глянуть под другим углом, то в былинах богатыри тоже не всякий день подвигами занимались. Иной раз подвиг так быстро налетает, что не успеваешь его заметить. Вот ты живёшь свою жизнь обыкновенную, а вот уже на сече и где граница между одним и другим тяжко разобрать. Едва ли можно описать историю моей жизни в былине, разве что приукрашивать, но такое мне не по сердцу. Так что нет, мы здесь не подвигами занимаемся, но ежели так повернётся, что захочется кому сообщить о наших деяниях, так это враз станет подвигом. Люди скажут: не перевелись ещё богатыри. По итогу мы ловим беглеца, только и делов.

— Только беглец не так прост, как ты о нём толкуешь.

— Так и ты на что? Ему под стать, что твой настоятель определил.

— Я от своего пути не отказываюсь, но богатырём слыть не хочу. Гордыней это отдаёт.

— Ты, Лука, можешь быть, кем захочешь. Коли хочешь, так монахом, коли по-другому хочешь, так богатырём. Вся жизнь перед тобой открыта как нива. Уж как тебя назовут, так то не твоя забота. Важно, как ты сам о себе помышляешь. Но работу мы сделать обязаны. Богатыри или кто мы там, колдуна изловить должны.

— Спасибо на добром слове. Что сказал староста?

— Ермил расстарался, как от него и требовалось. Колдун побывал в Бедащеве, но лишь на одну ночь задержался. Перед нашим прибытием убрался, так что мы наступаем ему на пятки.

— Или он наступает на пятки князя. Он же следует за поездом Георгия?

— Похоже на то, но мы ему в хвосте мешаем подготовить новый удар. Он, вестимо, хотел ещё раз напасть на княжну, докончить начатое, но пришлось задержаться, с нами разобраться. Состряпал на скорую руку нападение, да оно провалилось. Так я вижу.

— Он отправился дальше за поездом, в Камень-Клад?

— Вот тут начинается занятное. По дороге на столицу Чети его не видали, но на южном тракте кто только не топчется, там такого догляда нет. Земли там куда свободнее, чем под княжьим боком, да и вокруг полей опять же удобнее путь скрывать. Думается мне, что колдун ушёл югом, как мы и полагали. Там скрываться сподручнее.

— А как же его дело с Елизаветой?

— Видать, решил плюнуть на неё, а может, думает подготовиться как полагается и нанести удар по новой. В таком случае нам ещё ценнее словить его поскорее. Выдвинемся спозаранку, пойдём югом. Будем проверять путь твоими чарами, как тогда в лесу. Так определим, куда двинулся колдун.

— Звучит ладно, — Луку охватило странное предвкушение близящейся развязки. Стало и боязно, и волнующе одномоментно.

— Есть ещё одно. Колдун, пока здешних людей подкупал, а пробовал он к разным людям подход, назвался Маркелом.

— Это имя тебе говорит о чём-то?

— Такое же имя носил тот, из-за кого мне пришлось расстаться с родичами.

Лавра освобождалась ото льда первой из всех рек Энелии и по её руслу уже с пару седьмиц ходили ладьи, но Михаилу пришлось дожидаться пока освободится русло Важкой — притока, по которому он намеревался добраться до Западной Чети, а там в Межручинске пройти каналом до Миледи и уже по ней выйти на Камень-Клад.

Задержка при слиянии рек вышла недолгой, всего дней в пять, но этого хватило, чтобы обеспокоить округу. Королевское войско в четыре сотни ратников так просто не двигается по стране. Кое-кто решил, что Михаилова рать движется на Зимогорье, где завелась крылатая нечисть, но до того у великого князя руки покамест не дошли, а вот разобраться с делами в Западной Чети стоило.

Его брат Павел указал, а бояре приговорили, что в Камень-Кладе требуется королевский присмотр. Решили действовать быстро, да в утайке, дабы никто в Чети не подумал чего. Гласное поручение Михаилу вышло такое: обследовать причины покушения на княжну и не допустить, чтобы в дела королевства вмешивались силы извне, в особенности силы, вкушающие плоды с игносийского древа. Негласное поручение оказалось иным: посвататься к Елизавете. Уж коли князю Георгию Пастырь не оказал чести родить сына, да тот решил передать преемство дочери, то король такое решение поддерживает в знак дружбы и доверия к одному из древнейших родов Энелии, но лишь при условии, что брат короля станется мужем при наследнице. Впоследствии вековые права на Западную Четь перейдут к детям Михаила, и так королевство скрепится ещё сильнее.

Георгию такое едва ли выйдет по нраву, но возражать он не станет. В том Дума сошлась единогласно. Станет ли возражать Михаил против этой задумки? О том толков не вышло.

Великий князь радовался каждому дню задержки. Всякие новый выпавший день оставался в его собственности, где правил только он и никто более. Михаил испытывал смятение в душе и не знал, с кем о том можно поделиться. Ему уж минуло двадцать пять годов и по разумению следовало жениться, да ещё давно, но по какой-то причине ему казалось, что это время настанет не сегодня, пока вдруг Павел не объявил за столом в Думе, что настало. Выговориться великому князю не дали, да он бы и не стал перечить старшему брату прилюдно, а наедине не сталось охоты.

На сватовство Михаил ехал с тяжёлым сердцем, с чувством, что исполняет княжеский долг. Не сказать, что он сравнивал себя с Первопророком и начальными святыми, принесённых в жертву на кострищах, но Михаил помнил легенду, что у древних энелов ещё в бытность их на Мировом Очаге существовал обычай наживлять человека на цепи поверх скалы, да непременно нагим, чтобы ветер и соль выдубили из живого всё наносное и оставили только основу. Подобный образ наказаний не прижился в новом королевстве, но память о нём осталась, так вот Михаил ощущал, что едет к скале и цепям.

Он бы предпочёл свернуть к Зимогорью и устроить сечу со змием, чем приехать в богатый Камень-Клад и там вступить в брак с молодой девушкой. Гаже всего то, что Михаил не сознавал причины образа такого мышления. Разумением он понимал, что едет вершить благое начинание для державы и для себя лично, но черви точили его уверенность.

— Воевода! — к великому князю подобрался кряжистый молодец с рыжей бородой лопатой. — Из первой сотни гонец явился, говорят, что Важкая высвободилась. Начинять струги?

— Начиняй, Олег, — Михаил и своими глазами видел, что русло освободилось от ледяных осколков, но для верности расположил часть войска выше по течению, дабы не побить борта.

— Что-то ещё, десятник?

— Сокол прилетел в ночи. Из столицы, значится.

— Чего сразу не доложил?

— Не хотели сон тревожить, воевода. Спите вы больно беспокойно, потом весь день маетесь.

— Ты бы за лесом так следил вместо сна моего. Тут и на ватагу налететь не хитрое дело, нас хоть и велико́, да здешний тать меры не знает. Что сокол принёс?

— В Южной Чети неладное. Войско боярина Ружинского рассеялось под Холмицей.

— Как понимать «рассеялось»? Их что пахари разбили?

— Так выходит, воевода. Сам боярин будто бы отступил от Холмицы, дабы сберечь свой отряд, но Грива высунулся из города, покуда осада пала и кусает боярское войско за пятки.

— Ерунда какая-то. Не понимаю, как так сталось? Как с таким войском можно проиграть? Он что под стрелами их всех потерял?

— О том, как так сталось, сокол не принёс. Писано, что к Гриве новая сила привалила, да не указано какая и в каком числе. Идёт будто бы бунт дальше.

— Значит, придётся моему брату поработать, жар собственными руками загрести. Добро, то не наша забота. Наша забота — другая Четь. Из Камень-Клад ничего не слышно?

— Ни слова, воевода. Да и как бы князь Георгий прознал, где нас искать? Мы же ему не докладываемся о собственном перемещении. Он наверняка про нас уже прослышал, так что какая-то встреча будет в Межручинске, али в каком городе подальше, но не ранее.

— Как скоро сможем попасть в Межручинск?

— Пойдём на вёслах, течение здесь не шибкое. Дня за два обернёмся, край — три. Дальше, как на Миледь перекинемся, так уже по течению пойдём. Ещё два-три дня и в Камень-Кладе.

— Это станется, коли Миледь тоже высвободилась.

— О том узнаем уже в Межручинске, воевода.

— Добро, есть ещё, о чём доложить?

— Так, нелепица. Попался нам человек. Из Межручинска шёл, назвался моряком из Каланграда.

— Далеко он забрался он от берега. Что ему понадобилось в Межручинске? А, хотя, знаешь, Олег, приведи его ко мне, сам того опрошу.

Названный моряк вызывал подозрение и не мудрено, что ратники задержали того. Лицом он явно не походил на энелианца и шрам на темечке указывал, что Стефан Юстин, как он себя именовал, хлебнул лиха. Больше всего ратников смутило, что моряк нисколько не возражал против своей задержки. Напротив, тот остался безропотен, как коряга, тянущаяся по волнам. Михаилу подумалось, что тот, верно, просто помешался от раны головы и ему с того никакого толка не будет, но коли уж привели, то грех не расспросить.

— Ты, значит, из вольных людей будешь?

— Верно, великий княже, не из мужичья.

— По какой надобности поднимался в Межручинск?

— Вернее сказать, в Межручинске мне только постой требовался, шёл я от монастыря Студийского, поклонился настоятелю Рафаилу.

— Шибко богомольный? Чего тогда человеку кланяться шёл, когда Пастырю надобно поклоны класть?

— Не обессудь, великий княже. К Рафаилу я за советом шёл по своей надобности. Вернее сказать, по надобности своего капитана.

— Капитана? Ах да, вы так в Каланграде называете лодочных начальников по игносийскому манеру. Что же твой капитан надумал, что понадобился совет старца Рафаила? Плаванье какое дальнее?

— Для плаванья капитан сам бы смог себе совет дать, нет, мой капитан надумал не плаванье, а занятие иного рода.

— Ты мне сам расскажешь или мне из тебя клещами тянуть?

— Секрета в том нет, так, что пожалуй, без клещей обойдёмся, великий княже. Мой начальник задумал змия побороть, того, самого, что над Каланградом давеча пролетел, а сейчас в Зимогорье угнездился и по его следу разные люди рыщут.

Михаил не ожидал такого ответа, а потому удивился.

— Чего это капитану твоему не сидится на месте? В Студёном море больше рыбы не ловится?

— Мы не рыбой промышляем, больше по соли и пушнине, но то не суть, великий княже. Капитан мой, его Каэром звать, решился змия одолеть, коего собственными глазами видал. Мы все видали, когда тот к Каланграду только подбирался. С того дня лишь одно то чудо занимает ум капитана Каэра. Он и послал меня выведать у наставника Рафаила способ осуществить его задумку. Сам он пока на ладье идёт вверх по Лавре. Как раз в слиянии с Важкой. Со дня на день должен явиться.

— Чудной твой капитан человек! Мало того, что прибыток бросил, да ещё по весне, когда каждому моряку пристало быть в деле, так ещё и погнался за журавлиным хвостом! Змий тот, за которым вы гоняетесь обосновался в южных отрогах Зимогорья, по Лавре там не оказаться, реки с гор уходят в Карну, туда стоит добираться по Миледи.

— О том мне ведомо, капитан пошёл бы в устье Карны вместо Лавры, но вход туда перекрыт имперскими легионами. Лодки там жгут, как ремарцы, так и игносийцы, пройти там нет возможности, так что кругом Западную Четь придётся обогнуть.

— Так твой капитан, значит, через Камень-Клад пойдёт? Тогда ты должен знать, моряк, что князь Георгий вам не дозволит войти в Карну. С энелианской стороны река под запретом как раз, дабы не втягиваться в войну на левом берегу. Лишь своим воеводам, да боярам князь позволяет ходить по Карне.

— О том мне неведомо, — Стефан наморщил лоб. — Но ты ведь великий княже, твоё слово стоит выше Георгия? Уж коли на то пошло, тебе его разрешение не требуется.

— Тебя бы такого простого надо в Думу сунуть! — Михаил насилу отсмеялся, пришлось речной воды отпить. — Коли коротко отвечать, то да, моё слово стоит выше Георгиева, а коли длинно сказывать, то ты кругом не прав, но даже если я смогу перенести ладью твоего капитана на Карну, мне то на кой совершать? Моя с того какая выгода?

Стефан втянулся, сжался, размяк и покивал собственным мыслям. Лицо его разгладилось, а глаза, напротив, впали ещё глубже в голову. Михаил впервые видел, чтобы живой человек мог лицом плясать не хуже, чем девки молодые на пиру.

— Капитан Каэр не от ерунды на змия идёт. Задумка у него есть и не малая. Тебе, великий княже, должно быть ведомо, что змии не только силой грозны, да удалью свирепы. Им есть что защищать и уж коли оказался змий в Зимогорье, на то есть веская причина.

— Сокровища змиевы что ли искать намерены? Бабкины сказки! — Михаил едва не плюнул на шатровый ковёр, да сдержался. Ирманская работа, как никак.

— Сокровища сокровищам рознь, великий княже. Змий из моря пустой поднялся, ни злата, ни серебра при нём не имелось, а уж мы во все глаза на него глядели. Я на него во все глаза глядел. Но не всё то злато, что блестит. Змии не нелюди какие, не чудища из бабкиных сказок. Из былин ведомо, что они разумны и богатыри перед тем как сдюжить часто со змиями речь имели.

— Я вижу, что задумка твоего капитана истекает из былин, но ты продолжай, потешь меня ещё немного, а то уж больно утро пресное выдалось. Какой разговор капитан Каэр намерен вести со змием?

Глаза моряка полыхнули золотым огнём, а речь стала слаще мёда. 

— Об том мне не ведомо, но полагаю, коли ты трошки наберёшься терпения, то сам всё выведаешь у капитана. Скажу лишь, что змии много где бывают и многое ведают. Этот, которого мы ищем, явился с севера не просто так. В Студёном море есть лишь острова, на которых итарисаре живут, да народы поменьше, уж коли змий в их юдоли затесался, так о том бы известно стало сильно раньше, но нет, змий не с островов явился. Прибыл он с земли другой.

— С какой такой? — у князя захолодило в груди, аж голос в сип превратился. Михаил пожалел, что отпустил десятника.

— Тебе и самому известно, великий княже, с той самой, откуда твои предки в Энелию явились. Из Мирового Очага. Капитан Каэр хочет выведать, где та земля лежит и как до неё добраться. А уж коли ты ему подсобишь и дашь проход по Карне в обход воли Георгия, то, сам видишь, твоя выгода в этом деле будет самая прямая.

Дорога на юг вышла куда более приятной, чем путешествие по отмерзающему руслу реки. Деревья обросли первыми почками и над лугами расцветали первоцветы. Тракт оказался запружен пахарями, волокущими бороны и плуги. Всадников пропускали, но без особого тщания, а чтобы те поскорее убрались по своим делам. Последних это вполне устраивало.

Лука и Ирма миновали ещё несколько волостей и неведомо вёрст, но они бесспорно углубились в Четь. Всякий день чародей разворачивал поисковые заклинания и те неизменно указывали южное направление.

Понемногу сёла сходили на нет, но деревни всё также щедро рассыпались по холмам.

Монах оторвался от очередного круга и привычным движением посоха нарушил руны. За спиной скрипели крылья мельницы.

— Мы нагоняем Маркела, — Лука поглядел на бирюзовое небо, исподволь надеясь отыскать на нём след колдовского ворона.

— Вот как? — Ирма грызла треугольник сыра, которым их снабдил мельник за то, что стражница помогла ему выбить старый долг из деревенских. — Что на это указывает?

— Свечение очень яркое, как тогда в лесу. Колдун менее, чем в одном дне пути, но есть и неприятная новость.

— Какая же?

— След отходит от тракта. Маркел ушёл в сторону вон тех оврагов, — Лука махнул рукой в сторону изломанной гряды на востоке.

— Гм. Там селений нет, да и сносной тропы не сыщется. Впрочем, оно нам даже на руку, — Ирма сунула пальцы в рот и звучно свистнула, призывая лошадей. Те поторопились назад с окрестного луга. — Коли колдун пошёл по безлюдной земле, то должен бы оставить следы. Земля влажная, сочная, хранит подошвы. Осталось только найти след Маркела и он наш.

— Меня беспокоит одна вещь, — Лука замялся, не зная, как поделиться со стражницей тревогой. Они путешествовали вместе уже несколько недель, но пока что монах ощущал стену между собой и Ирмой.

— Которая?

— Это ведь Колодезская волость, так?

— Чёрный Колодезь мы обошли стороной, но вообще ты прав, мы в пределах правления его старосты, а что такое?

— Если я не путаю, на востоке сего края лежат гиблые холмы, куда местные не ходят и, видимо, мы на них сейчас смотрим.

— В державе полно дурных мест, про которых ходит разная молва, это не значит, что там непременно…

— Я не о том, Ирма. Местные о том не знают, а может просто с чужими не распространяются, но в этих гиблых холмах лежит вход в подземье. В подземье с Рундревом.

— Вот как? — Ирма удивилась услышанному. — Сколько раз здесь бывала, но про подземье слышу впервые. — Откуда тебе известно про это?

— Рундрева имеют свойство чуять других сестёр. Если правильно разгадать знаки, а Рафаил не имеет обыкновения ошибаться в них, то в здешней местности должно быть Рундрево.

— Должно быть? То есть ты не уверен?

— Наставник Рафаил не поделился с нами знанием об этом месте, сказал лишь, что оно существует. Обследовал ли он его сам или посылал кого, о том мне неведомо, но Рундрево существует и Маркел направился к нему.

— Что же, значит и мы туда направимся… Чем Рундрево может быть опасно для нас? Вернее спросить, чем оно может помочь колдуну?

— Рундрева — это средоточие земных чудес, что оно может дать сведущими в Тайном учении колдуну? Гораздо больше, чем мы можем вообразить.

— Звучит так, будто нам следует поспешить.

— Так поспешим!

Ирме удалось взять след колдуна или того, кто бродил по унылым оврагам в одиночестве. Скотины в здешней волости пасли мало, так что никакого загулявшего стада здесь не встретить. Либо они преследовали здешнего отшельника, либо Маркела.

Лука для верности ещё раз возвёл поисковое заклинание, и круг прямо искрился от близких чар. Заклинание привело их к провалу на дне костлявого оврага. Вход в земное утро оказался выложен седыми камнями, исцарапанными палочками и стрелочками наподобие птичьих следов.

— Следы ведут внутрь, — подытожила стражница. — И здесь есть другие следы, Маркел там не один.

— Нашёл себе новых приспешников, — Лука подготовился к новой встрече. В пути он обзавёлся несколькими кусками бересты и вывел на них заклинания, от которых мог бы случиться толк при встрече с опасностью. Чародей чувствовал себя уверенно, но руки всё равно потряхивало. — Поглядим, кто там.

Лука первым ринулся в пролом.

Пламя свечи отражалось от низких каменных сводов пещеры, покрытых ржавыми символами. Приглядевшись, Лука увидел, что отметины сделаны при помощи крови. Как знать, может и людской. Знаков вышло так много, что начало мутить. Монах, пытаясь отвлечься, заставил себя подумать о другом.

Этот вход отличался от того, что имелся под Студийским монастырём. В его обители к Рундреву вела человеческая лестница, примыкающая напрямик к залам Тайного народа. В людском понимании те не выглядели постройками, но и природными их язык не повернётся назвать. Земля там казалась изогнутой прихотью неведомого зодчего таким образом, что накладываясь друг на друга спиралью, формировала свод, который держался как бы сам собой и вместе с тем имел равновесие с основанием. Тайный народ, когда строил свои царства в земном нутре, имел представление о гармонии куда более тонкое, чем дано человеку.

Лука, покуда оказался в подземье в первый раз, подумал, что всё там держится на волоске, очень непрочно, но Рафаил уверил тогдашнего инока, что тамошнее устройство стоит не первый век и простоит куда больше, чем могут вообразить люди.

Поверить в это тогда оказалось не так сложно, ведь залы Тайного народа поражали всякое воображение. Величественные и просторные, разделённые между собой равными промежутками и ни единого куска металла или даже завалящегося булыжника не использовалось в укреплении пространства. Подземье освещалось мерцающими вкраплениями соли на стенах и изредка соляных столпах, установленных там, где Тайный народ посчитал нужным их возвести. Малейший, даже самый слабый свет крохотной свечи отражался от мерцающей соли и кратно увеличивал светимость. Стены отвечали на пламя с поверхности неземным сиянием голубого, жёлтого, пурпурного, зелёного огней таких оттенков, что и не представить.

А в сердцевине всего — живое древо о белом основании и изумрудных листьях. Высокое настолько, что Лука никогда ранее не видывал. Только горы имели вес над Рундревами. Откуда древо черпало жизненную силу во мраке недр оставалось только догадываться, но оно всегда цвело и листья его опадали до того редко, что на памяти Рафаила то случалось лишь трижды. Чтобы добраться до нижних ветвей требовалось бы вставать на плечи друг друга трём мужчинам, а до верхних и богатырям нипочём не добраться.

Кругами вокруг Рундрева шли рунные камни — прочные плиты неизвестной породы, как лежащие плашмя, так и поставленные стоймя. На их гранях резчики высекли знаки, изучение которых дало людям доступ к чарам, природу которых те постичь покамест не сумели, но сила тех чар имела своё значение.

Здесь же всё выглядело иначе. Лука и Ирма двигались путём, явно вырытым людьми. Монах подмечал взглядом места, где поработали заступом. Для верности, дабы не обрушился ход, свод подперли каменными булыжниками, очевидно, добытыми из окрестных оврагов.

Кто возвёл этот ход и с каким назначением? Уж коли жители Колодезской волости в оврагах не бывали, то кто тогда тут потрудился и кто указал им, что здесь находится Рундрево? О его местоположении знал Рафаил при помощи своих знаний, но кто ещё смог выведать?

Незаметно для самих себя, Лука и Ирма спустились на такую глубину, где человеческий ход упёрся в пространство Тайного народа. Неведомые люди пробились в сокрытые пределы. Лука поднял свечу выше: соляные отражения отозвались сотнями граней. Под ногами хрустели кости мелких животных и птиц. Былого трепета как ни бывало.

— Здесь совершали приношения, — Лука убедился, что в той зале, в которой они с Ирмой очутились, никого нет из живых. — Жизнью.

— Ты о костях? Может, здесь живёт хищник какой? — Ирма не придала особого значения останкам.

— В пространствах Тайного народа не живут никакие звери, даже комару тут негде поселиться. Лишь человек из всех живых существ подлунного мира может по доброй воле войти к Рундревам.

— Что тогда это означает?

— Здесь цветёт зло. Старые обряды.

— Ты о Старых богах? Тех, в которых древние предки энелов верили раньше?

— Не уверен насчёт Старых богов, но подобных приношений нет в Илианстве. Жизнью заплатил Первопророк, и с той поры нет нужды умасливать Пастыря. Но это… Ни в какие ворота.

— Видать, колдовские дела.

Со стен свисали плетёные человечки, набитые окровавленными перьями, шерстью и клыками. Соляные столпы покрывали мутные следы, и от них разило смрадным людским духом.

— Одному человеку такое не под силу. Здесь потрудилось множество рук.

— Выходит, колдун обзавёлся паствой, но это нам на руку, — Ирма приободрилась в отличие от Луки. — Значит, мы приближаемся к его логову. Разыщем ответы!

Это подземье формой очень походило на то, в котором ранее бывал Лука. Видно, что их возводили те же самые зодчие. Монах мог с готовностью сказать, что увидит в следующей зале ещё до того, как вступит в неё. Пространство спускалось вниз спиралью, как раковина улитки, чтобы в сердцевине прийти к Рундреву.

— Что это такое? — Ирма просит монаха поднять свечу выше.

Пламя выхватило из тени останки куда крупнее виденных ранее. Это уже не коза или ворона, перед ними покоился скелет человека. Женщины, если судить по останкам тлеющей плоти. Запах частью иссяк, но в воздухе по-прежнему витал дух разложения.

— Её что же, тоже принесли в жертву?! — Ирма ступала с крайней осторожностью, стараясь не потревожить покойницу.

— Не думаю, приношения, тем паче людские приносили на алтаре или капище, а тут ничего подобного нет, просто закоулок. Подожди-ка, а это что такое?..

Рядом с рукой покойницы лежала оплетённая бутыль. Монах поднял ту на свет и увидел на дне остатки жидкости без цвета. Сквозь горлышко он понюхал содержимое и не почуял ничего неожиданного.

— Вода?

— Похоже на то.

— Отравлена?

— Всё может быть, но пить её я бы точно не стал. Пожалуй, оставим её.

— Как быть с женщиной?

— Её следовало бы похоронить, но она уже в земле, если так посудить. Возможно, что лучше будет ограничиться этим… — Лука произнёс короткую молитву о безымянной покойнице, но просил, чтобы Пастырь принял её душу, пусть бы та и оставалась язычницей при жизни.

— Давай скорее покончим с этим, — Ирма не нашла ничего другого в зале с усопшей и хотела двигаться дальше.

Спустя ещё несколько пространств они добрались до улитки раковины.

Здешнее Рундрево отличалось от монастырского, как корова отличается от зубра. Дерево выглядело хворым: белая кора покрылась бурыми проплешинами, вымазанными почерневшей кровью; листья пожухли и жёлтым пологом устилали рунные камни; сам ствол выглядел куда тоньше, чем должно. Кто-то грубой рукой надругался над Рундревом и вырезал на коре страшное лицо, губы которого покрывали жизненные соки жертв. Даже свет здесь мерцал не чарующе, а зловеще, приглушённо, как в сумерках.

— Здесь никого нет, — Ирма вглядывалась в тени, как могла, но вывод остался неизменен. — Ни колдуна, ни его приспешников.

— Видать, мы с ними разминулись.

— Как так вышло? Мне казалось, что в этом подземье только одно направление. На входе цепь следов ведёт внутрь, но не наружу.

— То, что выстроил Тайный народ имеет лишь одно начало и один конец, без боковин, но как ты помнишь, мы попали сюда сквозь человеческий ход. Нельзя исключать и того, что Маркел или его люди обустроили подземье по своему вкусу и проделали ещё один или несколько ходов. Может быть, отсюда есть другой, потайной выход и, как знать, может Маркел воспользовался им, чтобы избавиться от погони?

— Надо отыскать другой выход! — Ирма упрямо двинулась вдоль сумеречных стен, но почти сразу до монаха донёсся её изумлённый возглас. — Здесь вода!

— Вода? — у монастырского Рундрева никаких источников не имелось.

Подойдя ближе, Лука и сам убедился, что здешнее Рундрево стоит на берегу подземного озера. Бурые корни уходили глубоко на дно. Лука приник ближе к тихой глади и не ощутил ничего.

— Видать, та вода в бутыле родом отсюда.

— Она вся отравлена, как считаешь?

— Здешнее пространство выстроено не людьми и вода здесь явно не для людей оставлена. Я бы остерёгся её пить и даже касаться. Как знать, каким образом, Тайный народ берёг свои секреты.

— Я не вижу другого берега. Маркел мог уйти по воде на ту сторону?

— Да, вполне мог.

— Чтобы ему чирьями изойти, — буркнула Ирма. — Может быть, удастся пройти бродом?

— Помнишь ту женщину? А если ты упадёшь в воде и ей нахлебаешься?

— Но колдун же как-то ушёл отсюда!

— Как он ушёл, нам недоступно, то не для нас тропа.

— Может, ты свои чары раскинешь? Выведаешь, куда он девался?

— Вблизи от Рундрева лучше не чародействовать. Наставник это настоятельно ограничивал, говорил, что древа такого не терпят и заклинание может сработать противоречиво и ударить по чародею. Здесь место, где Тайное учение добывается, но не применяется.

— Занятное ограничение! — Ирма выглядела раздосадованной. — Звучит, как предостережение, а не явный запрет. Надо думать, сам ты его на вкус не пробовал? Но да ладно, сейчас тоже не станем. Это древо тревожит меня. Пожалуй, что сильно. К слову сказать, не получится ли как вызнать у древа, куда девался Маркел?

— Мы… — Лука запнулся о мысль Ирмы. — Рундрева речи не ведают, да и как они могут? Они ведь суть деревья!

В это время они вернулись к лицу, вырезанному на коре.

— Я понимаю, что они эдакие истуканы, но ведь у тех лица не просто так начертаны и у этого древа тоже оно есть!

— Оно лишь символ, людская выдумка, попытка придать человечность непостигаемой сущности. Рундрево — это исток, колодец для Тайного учения, а никак не кумушка, с которой можно перекинуться словцом на лавке…

— Кровь на его губах выглядит свежей.

Лука задумался над словами Ирмы.

— Ежели колдун, проходя здесь, совершил кровавую жертву, то наверняка он это не от балды сделал, — продолжала Ирма. — Пораскинь мозгами, ты бы стал тратить время на приношение, коли за тобой идёт погоня? Наверняка нет, а вот он потратил и нам бы лучше всего разобраться, для чего он это сделал.

— Мне даже в голову не приходило, что с Рундревом можно общаться. Даже не знаю, с чего бы начать… — Лука подступился ближе, приник носом к шрамам на коре.

Ирма его опередила.

Стражница выпростала собственный кинжал и кольнула Рундрево в щёку. Сперва ничего не произошло, но после по листьям прошла дрожь. Черты лица едва заметно изогнулись — или так только показалось? — и из ротовой прорези дохнуло жаром.

Луке почудилось слово, но он не разобрал того. Не подумав как следует, монах приник ухом к деревянному лицу, и из утробы донеслось: — крови!

 — Что оно сказало?

— Рундрево требует крови, — Лука отпрянул.

— Этого следовало ожидать, видя всё это… — Ирма обвела рукой святое место Тайного народа, низведённое до капища.

— Напротив, такого ожидать я никак не мог, — монах покачал головой. — К чему ему людская кровь? Или какая иная? Глупость какая-то. Всё равно, что Светилу жертвовать огонь. Так не должно быть.

— Не должно, но так. Требование получено, как мы станем действовать? Откуда Маркел взял жертву?.. С собой, что ли приволок?

— Погоди, Ирма! — монах чувствовал шевеление в душе, беспокойство, что они свернули на неверный путь, но не понимал, как поступить правильно. — Давай подумаем, как мы поступим, когда ублажим Рундрево? Что мы от него хотим получить?

— Маркела! Куда он запропастился?! Как до него добраться?!

— Рундрево может не знать таких слов… Оно наверняка обучалось у людей, людскую речь ему здесь взять неоткуда. Его обучал колдун или те язычники… Давай подумаем, как нам выведать о Маркеле, сделав вид, что мы его друзья?

— Не думаю, что древу есть дело, друзья мы Маркелу или враги. Колдун приручил его, поил кровью, это да, но насколько далеко это зашло? Мы не ведаем об их отношениях.

— Считаю, что нам стоит накинуть на себя личину друзей колдуна.

— Как скажешь, Лука. Мне такое не по нраву, но ежели это поможет совершить задуманное, то пускай себе. Только говори с древом сам, то не моя епархия.

Лука задумался, какую жертву мог принести Маркел и на ум пришёл только один ответ: свою собственную. Поблизости не лежало никаких свежих останков, лишь истлевшие скелеты зверей.

— Можно попросить твой кинжал?

Ирма передала монаху оружие без лишних слов, и тот полоснул себя по внутренней стороне ладони. Кромка оказалась заточенной до бритвенной остроты, так что боли не вышло. На белой коже выступила алая полоса. Лука торопливо, не роняя ни капли, провёл пораненной рукой по древу.

Спустя недолгое время изнутри снова дохнуло жаром. Под ногами почудилось шевеление, Лука направил свечу вниз и увидел, как из земли ползут тончайшие побеги размером с конский волос. Ирме пришлось отступить, дабы дорогу новым корням. Неизвестно как, но Рундрево напиталось монашеской кровью и благодаря тому росло, вгрызаясь к земной хребет.

Лука присмотрелся и убедился, что новые корни зашлись алым цветом. Оказалось, что Рундрево понемногу из белого обращалось в красное.

Монаху с запозданием пришло в голову, что он совершил жертву, и притом та сделалась на языческий манер, пусть он и не принёс собственную кровь на алтарь Старого бога, но всё равно напитал некую непознанную силу, которую очень легко принять за божка. Сие считалось не просто грехом — любой грех можно замолить — это имело куда более тяжкий вес. Лука совершил преступление против Первопророка, который взошёл на костёр со словами о собственной жертве во славу Пастыря. Потому Он его и воскресил прямо там, на костре. Та жертва стала последней из всех. Как считалось каноническим Учением. Принесение новых жертв оказалось под запретом, а Лука не просто совершил приношение, но ещё и принёс его не своему Богу.

Такое требует искупления. Пожалуй, куда большего, чем он может предложить.

— Что такое, Лука? Ты вдруг переменился в лице.

— Ничего, это ничего…

— Древо! Оно говорит с тобой! Скорее!

Монаха кольнула обида, что его преступление может стать напрасным, и он поспешил прильнуть к деревянном лицу.

— Чего желаешь, человече? — древо повторяло вопрос загробным голосом.

— Маркел! Где его искать? — мысли путались в голове, Лука не знал, что потрясло его больше: что он принёс жертву или что та оказалась принята.

— Сам знаешь, — глухо заурчало Рундрево. — Ищи у Стира. Прощай, человече.

Деревянное лицо запахнулось.

— Ищи у Стира, — повторил Лука в задумчивости.

— Стира? Что это такое? Это место поблизости?

— Это не место… Это из старой истории, до прихода Илианской Веры. Стир — один из Старых богов.

— Старые боги? Они же канули в Небытие!

— Канули, да, но, видать, не насовсем. Те люди, что помогают колдуну наверняка языческого культа. Поклоняются Стиру.

— Час от часу… Где их только искать?

— Местные жители должны что-то знать. Наверняка им известно о язычниках. Стоит вернуться в Чёрный Колодезь и расспросить старосту или здешнего священника. Пусть расскажут нам, где искать Стирового поселение. Там и разыщем след Маркела.

— Добро, звучит стройно. Значит, здесь наши дела закончены? Ты не хочешь что-нибудь почерпнуть из этого места? Какие-нибудь новые руны?

— Нет, — не торопясь ответил Лука, прицениваясь к каждому слову. — Из этого места мне ничего не нужно.

— Понимаю, — ответила Ирма так, будто и в самом деле понимала.

— А что это за Стир такой? — спросила стражница спустя какое-то время, когда они уже поднялись достаточно высоко, чтобы повеяло свежим ветром. — В чём его епархия? Я в Старых богах не сведуща, сам понимаешь, в Ирмане почитают совсем другие стихии.

— Стир это… — Лука напрягся, припоминая то, что он вычитал в старых свитках. Монастырское образование не предполагало изучение языческих культов, но монастырь — это не только люди, это ещё и стены, а на их полках полно всяких знаний и те, нет-нет, да и перепадают иногда в головы тех, кто их раскрывает. — Это владыка загробного царства. В старину энелы и иные племена верили, что их души обретаются в некоем запределье, ином мире, которое отделено от нашего непреодолимой завесой и вот им то и начальствует Стир. Но в его власти, как считалось, имелась не только смерть, но также и воскрешение. По мифам Стир умел воскрешать покойников, но только на свою корысть. В былинах встречается сюжет, как одна невеста потеряла суженого незадолго до свадьбы, принесла жертву Стиру — весьма замысловатую, — а тот и вернул невесте суженого, да только тот уже вышел не человеком в нашем понимании, а умертвием. Естественно, с девушкой его уже ничего не связывало, и та бросилась со скалы, так Стир прибрал и её.

— Поучительный сюжет.

— В каком-то роде да, но сейчас этот миф уже мёртв. Власти Стировой пришёл конец, когда сюда пришло Учение.

— Добро, коли так. Хорошо, коли мы не повстречаемся со Стировой властью.

В отдалении ещё гремели звуки сражения, но уже без прежней уверенности, несмело: последние отряды Оттофрида рассеялись и уходили обратно в леса.

Клавдий кинул презрительный взгляд на поле, усеянное трупами ремарцев и легионеров, и отёр меч лоскутом ткани. Победа осталась за ним, да только это ничего не означало: Оттофрид снова сбежал, почуяв разгром.

Верховный вождь ремарцев, избранный собранием племён для отражения угрозы со стороны Игноса, задумал заманить легионы Клавдия в лес, дабы перебить неповоротливых легионеров в тяжёлой броне, неспособных построиться в густой дубраве. Претор получил самые надёжные сведения о месте, избранном Оттофридом для битвы от одного из ремарцев, подкупленных игносийским золотом, а после велел когортам выдвинуться туда заранее и свести лес. Менее чем за один световой день легионеры очистили от дубов площадь, равную полудюжине югеров[1]. Стволы очистили от веток и выставили их тремя рядами треугольником корнями вперёд к сторонам, откуда ожидалось нападение ремарцев.

Придя в ночи к полю сражения ремарцы убедились, что Клавдий их уже ожидает, но вместо того, чтобы отступить — как сделал бы разумный полководец — предпочли вступить в сражение, полагаясь на близость леса, куда бы они смогли отойти в случае собственного разгрома. Клавдий не первый десяток лет воевал против этого народа и знал, что осторожность не в их обычае. Ремарцы хитры и прозорливы, склонны к изощрённым выдумкам, но стоит смешать их планы, как они падают в свалку, действуют опрометчиво. А поскольку в их обычаях нет уважения к власти командующего, беспрекословного подчинения как такового, то ремарский вождь хоть бы и мог выдумать, как ему избежать поражения, но своё видение боя тот никак не смог бы передать другим частям своего войска. Во главе каждого племени, селения или рода стоит собственный вождь и тем, как правило, плевать на мнение верховного вождя, избранного ими самими же.

Даже имея численный перевес и действуя на родной земле, ремарцы терпели поражения одно за другим, не видя, что коренная проблема их страны кроется в их собственной отсталой культуре.

Оттофрид каким-то образом сумел объединить разрозненные племена и даже сумел постичь высокие военные качества игносийских легионов, но пока что не мог увидеть, что первым на поле битвы гибнет план битвы.

Клавдий мог бы организовать убийство верховного вождя. В этом не состояло никакой сложности. Часть окружения Оттофрида и так склонна к измене перед лицом войны с Игносом, а уж при оплате полновесным золотом, число предателей заметно увеличивалось. Но и смерть Оттофрида не даст претору уверенной победы: вожди Ремара разбегутся по своим землям и их придётся вырезать одного за другим, что весьма утомительно для легионеров и накладно для Сената. В крайнем случае, вожди изберут нового верховного вождя и тогда они вернутся к той же точке, с какой начали. Лишь прямая победа в сражении и пленение Оттофрида даст Клавдию возможность потребовать сдачи от всех вождей или, по крайней мере, значительной их части.

Конница варваров уступала выучкой всадникам и, наткнувшись на нежданное препятствие, ремарцы оказались вынуждены атаковать в тех немногих местах, остававшихся под наблюдением лучников. Ездоки варваров неслись вперёд под тяжёлым обстрелом стрел.

Пешие атаковали широкой стеной. Они двигались сквозь деревья подобно урагану, но стоило им натолкнуться на препятствие в виде поваленных дубов, как их волна остановилась. Ремарцы оказались вынуждены карабкаться вверх, к легионерам, пока те забрасывали их короткими копьями, а после встретили плотным строем в три ряда.

Заранее возведённые стреломёты атаковали ту часть варваров, что использовала реку, примыкающую к лесу. По ней Оттфорид намеревался нанести легионам решающий и окончательный удар, но вместо этого в ладьи ремарцев летели четырёхлоктевые[2] стрелы, пробивавшие днища лодок насквозь, заставляя варваров вместо игносийцев сражаться с собственными реками.

К своей чести варвары не отступили, увидев, какой жестокий разгром их ожидает. Они сражались до самого конца, как того и требовалось Клавдию. Оттофрид исчез ещё в начале битвы, быстро поняв, какой та примет исход. Наверняка он отошёл уже миль[3] на пять или даже на десять, если озаботился тем, чтобы очистить себе путь для бегства. Это выглядело трусостью, но по итогу именно этот шаг вырвал из рук Клавдия стратегическую победу, когда победа тактическая оказалась в его руках.

Претора злило, что он никак не мог выиграть войну, когда беспрестанно одерживал верх в сражениях, а Сенат, меж тем, нависал над ним незримым наблюдателем. Он разгромил войско варваров, да, и большое! Он сделал это во славу Игноса! Но что Игносу с того? Вечный город не оставался бы вечным, если бы всякий полководец бахвалился своими победами, словно на них стоит Империя. Вечному городу не нужны победы, ему нужны трупы врагов, а прямо сейчас его враг отходил. Ремар оставался непокоренной провинцией, и Сенат выражал недовольство этой дорогой войной за земли, выгода от которых оставалась неочевидна.

— Подобного зрелища не увидишь в Цирке Гнея, — сенатор Урбан Марций подвёл своего коня ближе к претору, заставив того отвлечься от тяжёлых дум. — Битва, она потрясает! Эти залпы огненных стрел на тёмном небе…

Сенатор хотел польстить претору, но лишь сделал хуже. Клавдий в очередной раз вспомнил, что Сенат — уже давно не то место, где заседают истинные игносийцы, сыны своего народа, вскормленные волками и орлами.

— Если видел одну битву, видел их все, — сухо ответил претор. — Сенатор Марций, мне требуется продление полномочий. Срок моей должности подходит к концу и, как вы видите, работа ещё не доделана.

— Я вижу, что вы разгромили войско варваров так же, как вы громили их в прошлом году и годом ранее. Строго говоря, числом своих побед вы затмеваете весьма многих. Ваша популярность в Игносе и в легионах крайне высока. Вы понимаете, о чём я веду речь, претор Турний?

— Даже трупы ремарцев понимают, о чём вы, сенатор. Император считает, что я представляю угрозу для него?

— Наш император подозрителен, но его лучшие годы уже позади. Ему удалось пережить не одну бурю и едва ли он стремится пережить следующую. Для всех очевидно, что вы, претор, намереваетесь занять высокий пост в Игносе. Война в Ремаре даёт вам все возможности для этого, но Игнос перестал бы быть таковым, если бы давал дорогу лишь одному из своих сынов. В Империи хватает полководцев, одержавших славные победы. И оные герои не погрязли в беспрестанной войне в заснеженном краю, где даже вино замерзает по ночам…

— Если вы намекаете на кого-то…

— Давайте напрямик, претор. Я вас уважаю, пожалуй, даже больше, чем следует. Вы делаете такую работу, о которой я могу только во сне мечтать. Но ваши победы обходятся чрезвычайно дорого для Сената и для игносийского народа. Император позаботился о спокойствии в Игносе, его провинциях и его границах, но император не вечен. С его смертью начнётся разброд. Это все понимают, в первую очередь сам император. Поднимутся восстания. В той же Халкидии почти наверняка, не говоря уже о южных провинциях и западных, которые уже много веков служат пополнением для нашего пантеона славы.

— Восстания можно подавить, если готовиться к ним, — бросил Клавдий.

— Вне всякого сомнения, но император больше не верит в силу одного только оружия. Он оставил чёткие распоряжения, как надлежит действовать при его кончине. На период выборов некоторые налоги будут отменены. По всей Империи станут раздавать зерно и пройдут Игры в память о долгом и благословенном правлении. Восстания не получат той поддержки, на какую могут рассчитывать их зачинщики и Сенат изберёт нового императора в спокойствии и без спешки.

— Враги Империи извне не станут дожидаться, пока Сенат разберётся с периодом безвластия, и воспользуются моментом. Если к тому же сократятся налоги и будет раздача зерна, то нечем будет платить легионам. Наши войска окажутся в стеснении и уменьшатся.

— Именно по этой причине Сенат и желает прекращения всех военных кампаний. В первую очередь, прекращения вашей кампании, претор Турний. Согласия насчёт продления вашего преторства нет как в Сенате, так и у императора.

— Если такого ваше решение, сенатор, то, позвольте, я вам расскажу, что произойдёт далее. Через месяц или чуть более мне придётся отвести легионы к Романтее. Там, по всей видимости, останется только один легион, потому как на большее едва ли можно рассчитывать. Сейчас мы удерживаем около половины той территории, что называется Ремаром. В это время на другой половине верховный вождь Оттофрид наберёт себе новое войско, и на сей раз меня здесь не будет, чтобы предвидеть его удар и принять на щит. Равно как и не окажется достаточного числа легионеров, чтобы сдержать натиск. Город Игноса окажется в осаде и останется отрезанным от Империи в этой лесной пустыне. Многим игносийским гражданам придётся спасаться бегством и до Цистании доберутся не все. Оставленный легион будет сражаться храбро, но он проиграет. С тем числом варваров, какой сможет набрать Оттофрид, а он их наберёт, один легион совладать не сможет. Дальше больше. Мало того, что мы потеряем эту провинцию, за которую проливаем кровь уже столько лет, так и в других частях Империи враги увидят, что наша решимость ослабла. Они увидят, что есть земли, за которые мы не согласны биться. Есть земли, где игносийскому орлу лучше не летать. Как считаете, сенатор, в какую сторону повернутся их мысли?

— Думаю, вы преувеличиваете угрозу от варваров-ремарцев, — миролюбиво заметил Урбан Марций. — Только мои глаза видят тысячи трупов, а поле битвы растянулось далеко за пределы моего видения. Полагаю, вы перебили их десятки тысяч. И вы делаете это не первый раз, претор. Варварам не оправится от подобного поражения. В течение одного поколения они восстановятся, но эти проблемы будут решать уже наши дети. Сейчас хорошее время забыть о ремарских варварах, претор.

Клавдию стало трудно дышать, и он сорвал с себя шлем. Вопреки полю трупов, воздух вокруг оказался наполнен свежестью. Вообще здешняя местность имела весьма живописный вид: необъятные лиственные леса, которые уже засеребрились проклюнувшимися почками; гряды холмов, в тени которых можно разместить полноценный военный лагерь; быстрые реки пронзали землю насквозь, отчего отпадала надобность в возведении дорог. Зимы здесь обладали ужасающей длиной и вполне могли забрать жизнь целого поселения, если его жители не подготовились к тьме, как полагается. Но за всякой зимой неизменно следовала весна, а за той жаркое лето. Здесь не вырастить ни винограда, ни олив, но хлеб рос исправно. При желании и достаточной воле эту территорию можно превратить в огромную житницу и тогда гражданам Империи придётся навсегда забыть о добыче пропитания. Какого бы расцвета тогда достиг Игнос, если бы его люди употребляли всё своё время на созерцание мира?

Претор задумался над тем, что он провёл в Ремаре уже столько лет, сколько он не проводил в Игносе. Пожалуй, в этом крылась причина того, что стоило ему увидеть игносийца, тем более в пурпурной тоге, так в нём тотчас поднимался гнев. Их речь, образ мысли и действия, их внешний вид, их пресыщенные нравы — всё вызывало возмущение. Лишь в среде легионеров — обыкновенных солдат, набранных из отдалённых провинций из полуварваров, Клавдий чувствовал себя в своей среде. Уже не раз и не два ему приходило на ум, что Игнос старины, времён, которых он никогда не видел, ему нравился куда больше, чем нынешний. Ещё ему подумалось, что неплохо бы вернуть старый образ Вечного города. Отделить зёрна от плевел.

Интересно, чтобы сказал на эту мысль сенатор Марций?

— Итогом, мне не стоит надеяться на продление полномочий?

— Вы занимаетесь здесь важной и необходимой работой, претор, и я питаю к вам большое уважение и даже, смею надеяться, вхожу в число ваших союзников, но нет. Ваши преторианские обязанности скоро завершатся. Ни императора, ни Сенат не тешит мысль о продлении войны в Ремаре. Вас встретят в Игносе как героя. Уверен, вас удостоят триумфом. Я приложу к этому все свои старания. После вы займёте место в Сенате, цензоры окажут вам такую честь, тут уж безо всякого сомнения. А дальше, уж если вас так беспокоит этот Оттофрид, вы сможете собрать сторонников в Сенате и организовать его поимку, быть может, даже новую кампанию, но только не сейчас, ни при живом императоре. Возможно, при его преемнике, кто знает? Новому императору понадобятся новые победы. У вас ещё будет шанс послужить Империи, претор.

Снисходительный тон Урбана Марция щекотал честолюбие Клавдия, но вместе с тем и успокаивал. Значит, император и Сенат. Цель назначена. Цель будет достигнута.

— Благодарю за то, что смогли удостоить беседой, сенатор.

— Это я вас благодарю, претор, за ваши… труды. Подобного… — Урбан Марций обвёл холёной рукой поле битвы, — …не сыщешь в Игносе.

— С этим соглашусь.

После сенатор вернулся в лагерь, а Клавдий занялся принятием отчётов. Потери ремарцев потрясали, потери легионов удручали. Всё как всегда. Всё в рамках просчитанного. Можно бы приступать к следующему шагу, но Клавдия лишили следующего шага.

После заката, вопреки установленному порядку, претору подумалось пройтись по собственному лагерю.

Двигаясь вдоль бесчисленного ряда палаток в простом облачении легионера, претор не смел надеяться, что ему позволят остаться неузнанным и ему не позволили. Солдаты узнавали о приближении Клавдия задолго до того, как его сандалии коснутся земли перед их палатками, подобно кошкам, что по звуку шагов способны определить, какой человек приближается.

Легионеры приветствовали Клавдия, как и полагается солдатам приветствовать своего полководца. Многие из их товарищей сегодня погибли, либо получили увечье, ещё больше тех, что никогда не забудут сегодняшний день. Ровные, уверенные лица, глаза смотрят перед собой, ни тени усталости в движениях, лишь неиссякаемая воля исполнять приказы. Прикажи им снести голову, сжечь деревню или подготовить осаду города и сие исполнится, вне всякого сомнения. Клавдий видел тысячи лиц, и его душа прирастала уверенностью.

Он решил побеседовать ещё с одним своим гостем.

Шатёр пресвитера Тита Гальбы располагался ближе к окончанию лагеря, там где разместились ауксилии. Претор не занимался размещением солдат лично, но очевидно, кому-то из его центурионов показалось правильным разместить пресвитера вместе со вспомогательными войсками. Это решение Клавдий бы не поддержал, но подобную логику разделял. Сейчас уже не имелось смысла что-то менять.

Сейчас в его лагере находилось пять легионов. Ещё два находились вблизи Романтеи — столицы провинции, один — у границ Энелии, но все ауксилии Клавдий забрал себе. Претор не нашёл нужным отдалять от себя солдат, набранных из местных жителей, таких же ремарцев, каких они громили утром. Наёмники дрались отлично и под руководством легионерской дисциплины могли показывать чудеса на поле боя, но, конечно, культуры Вечного города им пока не удалось вкусить в полной мере.

Не находили нужным варвары и блюсти Учение. Влияние Церкви к северу от горы Понтад оставалось шатким. В Цистании вовсю действовали миссионеры, и Вера распространялась, но языческие культы сохраняли прочное влияние в этой провинции. Ремар же оказался вовлечён в водоворот войны на протяжении последних двух-трёх десятилетий. Вожди дрались то между собой, то с игносийским влиянием. Ходили разговоры, что в Ремаре когда-то даже существовал король — здешний государь, да только, похоже, что король не прижился. Когда три века назад первые игносийцы перешли реку Цису и оказались за северными рубежами Империи, в ремарских чащах, здешняя знать уже долгое время блюла собственную раздробленность. Каждое племя оборонялось, как могло. Зёрна Учения здесь не нашли благодатной почвы, а потому ремарцы в известной мере сохранили верность политеизму из странных истуканов, во главе которых стоял бог-колесо, олицетворяющий жизненный круг. Его имя Клавдий не посчитал нужным запомнить.

Наёмники часто брали в бой свои округлые амулеты-колёса, а ещё они не брезговали совершать приношения на небольших походных алтарях. В основном, в виде мелких зверей вроде соболей или птиц. Один раз Клавдий видел в бронзовой чаше вспоротого осетра. Всё это запрещалось догматами Церкви, Сенатом, императором и вообще всем образом Игносийской Империи, но когда солдат на поле бьётся с оружием в руках, какая, в сущности, разница, какому богу он воздаёт похвалу? Работа делается, легионы движутся вперёд, остальное Клавдия интересовало в малой степени.

В таком месте себе и нашёл пристанище пресвитер.

Когда претор вошёл внутрь, Тит Гальба изучал свиток на халкидийском языке сквозь увеличительное стекло, оправленное в бронзу. Это хитроумное приспособление придумали в той же провинции, где состоялось Явление Пастыря одинокому рыбаку. Один раз халкидийцы даже сумели превратить стёкла в оружие, изготовив их таким образом и в таком количестве, что при должном размещении и положении Солнца, стёкла могли поджигать игносийские корабли. Наверняка это выглядело столь впечатляюще, что Сенат отдельным решением запретил производство подобных стёкол, но это случилось ещё до рождения Клавдия, так что этот закон позабылся. Ныне опасные стёкла стали доступны для поклонников чтения, но, подобно свиткам, стоили они как несколько югеров добротной земли.

— Претор Турний? — пресвитер не посчитал нужным встать и кивнул Клавдию сквозь стекло. — На моей памяти вы ещё не посещали меня.

— Где ваши слуги, пресвитер? — отрывисто спросил Клавдий. Для своего дела он не нуждался в лишних ушах.

— Если вы о моих диаконах, то сейчас они окормляют легионеров. После сражения многие нуждаются в наставлении.

— Сколь многие?

— Точное число мне неизвестно, но у вас под рукой большое войско. Счёт может пойти на сотни душ.

— Сколько у вас диаконов?

— Двое, претор.

— С этой работой справятся два служителя?

— С этой работой, как вы обозначили, не справятся и две тысячи диаконов, — вопрос позабавил вопрос пресвитера и тот отложил стекло в сторону. — Пожалуй, что и всей Церкви не хватит. На такое способен только Он.

Клавдию стоило некоторых усилий сохранить невозмутимость. Он принимал Учение и видел непоколебимую силу Веры и как она наполняет уверенностью легионеров, но риторика клириков вызывала у него раздражение. Если работа не под силу человеку, как таковому, значит, либо следовало отказаться от неё, либо измыслить такой образ действия, который проложит путь к решению. Претор бы предпочёл, чтобы дела духовные решались с той же простотой, с какой слабозрячий может прочесть свиток помощи увеличительного стекла. Жаль, халкидийцы не выдумали стекла для души.

 — Понимаю, — Клавдий скрыл раздражение за маской вежливости. — А что до похорон? Всё уже готово?

— Завтра на рассвете мы предадим земле всех наших павших братьев. Ваше руководство обеспечило лагерь всем необходимым, мы как служители Церкви ни в чём не нуждаемся. Вы зашли узнать, всё ли завтра пройдёт, как положено?

— Да, — соврал Клавдий. Он вспомнил о похоронах минуту назад.

— Что же, ваше присутствие вдохновит солдат. Служба будет недолгой, но внушительной. Всё по канону. Вы удовлетворены ответом, претор?

— Да, но нет, я пришёл не только узнать о похоронах, — Клавдий замолчал.

Пресвитер также хранил молчание.

Претор не знал, как подступиться к своей мысли.

— Пресвитер, мне придётся исповедаться перед вами, — это лучшее, на что он оказался способен.

— Придётся? — Тит Гальба нахмурился. — Что же, если придётся, тогда делать нечего. Вам лучше сесть, претор, во время исповеди только Пастырю разрешено стоять. Пожалуй, что мне будет привычнее называть вас по имени, Клавдий, вас так устроит?

— Да, вполне, Тит, — претор поискал глазами стул и нашёл его. Слова о Пастыре пролетели мимо его ушей. — Насколько я помню о тайне исповеди, ничто не в силах вас нарушить её?

— Иначе она не имела бы ореол тайны, верно? Не зря же она так называется, Клавдий? Законы людские не считают тайну исповеди чем-то священным, но я как богобоязненный человек живу по законам Божьим и уж Его гнева я страшусь куда сильнее, чем недовольства какого-нибудь магистрата. Нет, Клавдий, ваша исповедь умрёт вместе со мной и никакая смертная душа не в силах этому помешать. В чём вы хотели исповедаться?

Кавдий не верил пресвитеру, что его слова умрут вместе с ним, но другого выхода он не видел.

— Я не исповедовался уже несколько лет. Кажется, три года. В последний раз, когда я был в Игносе. С той поры я в походе, сперва отбивал набеги на Цистанию, а после и Романтею. За это время я убил нескольких человек, всех в бою, все они имели оружие при себе и намерение убить меня первым.

— Вы помните, сколько именно вы убили, Клавдий? — в голосе Тита что-то переломилось. Если ранее он говорил ласково, словно они с Клавдием старые приятели, хотя это не так, то сейчас в голосе пресвитера претор слышал знакомые ноты командующего. Тит умел проявить твёрдость духа, и это Клавдию пришлось по нраву.

— Не имею обычая считать убитых лично мной. Не считаю, что этому следует уделять внимание. Точное число мне неведомо, но, полагаю, что оно не превысит двадцать человек.

— Итого двадцать душ?

— Для ровного счёта, да.

— Вы убили их для защиты своей жизни, Клавдий? Раз они нападали первыми?

— Я убил их ради защиты Империи. И буду убивать впредь.

— Понятно. А другие грехи? Алчность, похоть, зависть, гордыня, может быть? Гнев?

Клавдий отметил, что пресвитер не упомянул лень и чревоугодие и испытал укол тщеславия, что не похож на человека, которому присущи эти пороки.

— Гнев имеет пользу для солдата, в бою ты либо предаёшься страху, либо ярости, здесь можно выбирать, но я стоптал уже не первую пару сандалий. О гневе я позабыл. Я не испытываю никакой неприязни к врагам, ни к врагам Империи, ни к моим собственным. Наверняка у них имеются веские причины так поступать, так есть ли причина их ненавидеть?

— Здравое рассуждение. Что дальше?

— Алчность? Пожалуй, что я имею всё, что требуется. У меня вдоволь земли, есть дом, жена и дети, впрочем, их лица я уже позабыл. Мне нечего желать из земных благ, у меня есть всё, что можно пожелать и даже больше.

— Продолжайте, пожалуйста.

— Похоть? За годы разлуки с женой я имел нескольких женщин, все гетеры, не рабыни. Духовной близости у нас не сложилось, поскольку все мои мысли занимает вверенное мне войско, женщинам такое тяжело принять. Ни одна не продержалась дольше года.

— У вас появились дети от этих связей?

— Насколько мне известно, нет, но я не интересовался этим вопросом. Может быть, кто-то из них сейчас держит у груди моего ребёнка. Мне то неведомо.

— Вы венчались с женой?

— Да, конечно.

— Вы храните верность Империи, но не жене. Вы разделяете их?

— Как можно предать Империю? Верность государству не то же самое, что верность человеку, пусть и дорогому. Моя жена благонравна и мудра, она знает о мужских потребностях.

— То есть, неверность вы всё же допускаете?

— В известных пределах, да.

— А неверность Пастырю? Вы способны предать Его, Клавдий?

— Не понимаю, как у меня может получиться предать Бога, Тит.

— Вы повенчались, заключили союз, священный союз в глазах Церкви и Пастыря. Дали клятву перед Господом. Вы понимаете, о чём я?

— Вполне. Я готов признать собственный грех неверности. У Пастыря есть право быть мной недовольным, я это признаю.

— Очень хорошо. Как насчёт зависти?

— Иногда, очень часто мне не хватает власти. Пожалуй, я завидую властьимущим. Куда больше, чем следует. Будь у меня больше возможностей, этой исповеди бы не состоялось.

— Любопытный ход мысли. Мы сейчас к нему вернёмся. Что до гордыни?

— Пожалуй, гордыня — мое величайшее прегрешение. Куда больше, чем убийство, а это ведь самый тяжкий грех, хоть эти мои грехи имеют оправдание.

— Как именно грех гордыни гложет вас, Клавдий?

— Я считаю, нет, я убеждён, что только моё видение положение верно. Во мне нет смирения к другому мнению.

— Вам кажется, что вокруг вас все ошибаются? Даже те, кто имеют больше власти?

— Заблуждаются, если быть точным. Те, кто стоят выше меня судят с высоты собственного положения и им невдомёк, что происходит здесь у нас, внизу и очень далеко от столицы. Им кажется, что здешние проблемы их не касаются, что окраина Империи интереса не представляет.

— Вам видится по-другому, Клавдий?

— Я считаю, Тит, что бездействие убивает. Лично для меня бездействие — тягчайшее из зол. Я знаю, что Учение и Церковь учат иначе, учат смирению и принятию, но Игнос построили непокорные. Империя стоит на дерзости и стойкости, на отваге. На крови, если угодно. Империя блюдет Учение и распространяет Слово Пастыря, как может во все уголки Инафора и в другие земли, но если бы за спинами миссионеров не стояли легионы, распространялось ли Слово столь же рьяно?

— Империя стоит на крови, сие верно, — Тит ненадолго задумался о некоем предмете, но его взгляд вернулся к претору. — Но мы не Империя, мы её граждане и нам решать, добавлять ли новую кровь к её основанию. А ещё мы илианцы и мы обязаны ставить Пастыря на первое место, даже первее, чем Империю. Наше смирение, ваше смирение, Клавдий должно быть безупречным. В этом и состоит наш долг, как илианцев. Если вы считаете, что вам не достаточно власти, что ваше видение попрано, и ваши решения окажутся отвергнуты, значит, ваш долг найти примирение с этой судьбой. Это ваше испытание, Клавдий — отказ от амбиций.

— Плыть по течению? То, что вы можете мне сказать?

— Попробуйте, Клавдий, ослабить хватку. Примите то, что вам дают, и вы увидите, как внутри вашей души зажигается свет. Так вы найдёте примирение с собой, а после и с Пастырем. Вам станет несравненно легче жить, когда вы разорвёте удавку гордыни, что стягивает вас сейчас.

Клавдий задумался, стоило ли ему приходить к пресвитеру? Он услышал далеко не то, что хотел, впрочем, Гальбу нельзя винить в том, что он делал свою работу.

— Вы говорили, что вас привело ко мне ваше маловластие? Что именно вы задумали?

— Я задумал… — Клавдий покатал следующие слова на языке, и ему стало удивительно, до чего логично они звучат. — Я задумал перебрать Империю до основания.

[1] Югер — мера измерения площади, приблизительно равная четверти гектара.

[2] Один локоть равен 44 сантиметрам.

[3] Одна миля равняется 1480 метрам.

Из разговора со старостой и священником стало очевидно, что на окраинах Колодезской волости прятались люди, которых пахари именовали очень просто — поганые. Никаких дел с ними жители не имели и иметь не хотели. Поганые жили своей жизнью в глубине Заовражья, как назывался этот пустой кусок. Кочевали от одной заимки к другой, и даже не всегда найдёшь их в земных складках.

Ирма подосадовала, что в Камень-Кладе ничего не известно о поганых. Местные старосты не посчитались нужным доложиться, что в вотчине князя Георгия прижились язычники. Уж то, что те не илианцы сталось понятно, когда путники потолковали со священником. Настоятель здешнего храма показал им медальоны и резные фигурки с ликом Стира. Всё это нашлось за последние десятилетия пахарями в земле и перешло в храмовый сундук.

— Это выходит, язычники выбрасывают свои обереги? — Лука смотрел на прутикового человека, братья которого в изобилии висели в подземье опороченного Рундрева.

— Помечают границы владений, как местные думают, — согласился священник. — Дальше земля нашего бога, так они указывают. Сюда не заходи.

После того, как Ирма с Лукой вышли из села, стражница предалась размышлениям, что в этом краю неплохо бы разместить постоянный дозор. Поганые хоть и не тревожили пахарей, но добра им явно не желали, иначе бы не стали прятаться по холмам и оврагам.

Заовражье оказалось куда больше, чем могло показаться на первый взгляд. Они двигались на юг сквозь земные изломы несколько дней и за это время пару раз им повстречались остатки чужих стойбищ, но иных присутствий человека они не заметили. По следам стало понятно, что язычники жили небольшими группами, наверняка родовыми. Вместе с ними шли овцы, козы и курицы. Землю если те и обрабатывали, то мало.

— В Ирмане ведь схоже живут? Кочуют? — Луке пришло на ум, что коли они продолжат двигаться на юг, то смогут добраться до Ирманской Степи.

— Как сказать схоже. Раньше, так действительно. Земли засушливые, растёт мало что, родовые кланы жили за счёт табунов. Где трава есть, туда и шли. Сейчас тоже такое есть, но куда меньше. Народ в Ирмане в позапрошлом десятилетии догадался прокопать каналы из заболоченных местностей и с гор в Степь. Многие люди осели по берегам каналов, и перешли к земледелию, но скотоводство не оставили. Богатые и уважаемые кланы, из тех, что занимались возведением каналов стали вроде как ваших бояр только без титулов.

— Получается, в Ирмане правят местные бояре?

— Можно и так обозначить, хотя я бы не назвала так, что в Ирмане кто-то правит. Это зыбкая страна, переменчивая. Сегодня там одни кланы во главе, а назавтра их уже никто не вспомнит. Борьба за власть там не прекращается ни на год. Родовая грызня — то, на чём стоит Ирман и, пожалуй, стоял всегда. Раньше всего не хватало и приходилось набеги устраивать на Энелию, Ремар или Валнар. Сейчас у Народа нет нужды отправлять голодающих сыновей в набеги, так что ирманцы враждуют между собой за право стать первым родом и стать во главе объединённого Ирмана.

— Надо думать, по этой причине твоих родичей изгнали из Степи? Из-за родовой грызни?

— Мне слишком мало лет исполнилось в ту пору, чтобы помнить, чему то произошло причиной. Но да, догадаться не сложно, что мой отец не поделил с другими отцами место во главе стола.

— Ирманские бояре не боятся того, что их захватят другие народы? Воспользуются раздробленностью и навалятся большой силой?

У Ирмы презрительно скривились губы.

— За всю историю ни разу не случалось такого, чтобы кто-то вторгся в Степь. Это Народ всю видимую историю ходил в набеги. Никому из соседей нечего выгадать в Степи, там лишь трава. Ни прокормится самим, ни прокормить коней. Любое вторжение в Ирман обернётся очень просто: табунщики проведут свои табуны перед захватчиками и те поглотят всю траву, оставив набег без пропитания, в пустыне. Так кланы воюют друг с другом, и они уже столь хорошо отточили сие искусство, что ни одному войску не продержаться в Степи, сколь бы большим оно не сталось.

— А Игнос? Ирманцы не боятся Империи?

— Люди Орла слишком далеко живут от Степи. Им ещё порядочно требуется снести, чтобы добраться до табунов.

— А что насчёт врагов с юга? Я помню карту Инафора, Ирманская Степь со всех сторон окружена землёй и южная часть не исключение.

— Коли ты помнишь карту, Лука, то должен вспомнить обширное белое пятно к югу от Степи. Тамошняя земля называется на твой язык Высокой Землёй, и там нет ни прохода, ни жизни.

Человеку там не выжить. Это бесплодные, иссушенные горные кряжи, пространство между которыми засыпано песком столь мелким, что даже малейший ветер в состоянии учинить пыльную бурю и задушить человека. Высокая Земля опоясывает Степь с низа и ещё не сыскалось человека, который бы выяснил, что лежит за ней.

— Чудно выходит! Лежит земля в самой сердцевине Инафора и никому до неё не добраться. Поневоле задумаешься, зачем Пастырь создал такое?

— Народ верит, что в Высокой Земле обитают духи предков. Изредка старики как раз уходят к югу умирать, там они ищут единения с усопшими. Говорят, что скальные кряжи пройти можно, только для того нужно умереть, а дальше… Дальше лежат благословенные земли. Край изобилия с хлебными берегами и медовыми реками, где нет ни смерти, ни злобы и даже Светило там никогда не заходит.

— Такие представления у ирманцев о земле к югу от них?

— По большей части, да. Как ты понимаешь, Лука, Народ практичен, действует на свою пользу, некогда им предаваться думам, когдакаждый день надо думать, куда повернуть табун, как уберечься от врагов, да не умереть от жажды. Влага в Степи иной раз выше серебра ценится, хоть там его тоже не столь уж много. Народ на протяжении года не задумывается, что есть якобы бессмертный край, для большинства — это всего лишь занятный миф, но к старости некоторых и пронимает. В основе своей, Народ на юг даже и не смотрит. Привыкли уже, что там ничего хорошего нет. Уж сколько людей туда отправилось, так никто и не вернулся.

— Насколько обширны Высокие Земли?

— Я карт Инафора не видела, так что судить не могу, но по памяти помню, что на западе они смыкаются с горами Цистании, как их рекут игносийцы, там местность не такая смертная, как в самих Высоких Землях, но всё едино место опасное. Живут там дикие люди, никого к себе не пропускают, а уж как они забрались в горы, то никак их оттуда не скинешь. На востоке Высокие Земли упираются будто бы в сам Океан, но о том судить не могу, никто из Народа его никогда не видел.

— В Каланграде есть моряки, ходившие в Океан, ходят в Линдиор — княжество на берегу Океана. Если так вспомнить, то их граница как раз обрывается там, где должны кончаться Высокие Земли.

— Получается, не брешут, что смерть идёт до самого Океана.

— Пожалуй, что на доброй ладье можно дойти до границ твоих Высоких Земель по берегу.

— Из Каланградских моряков никто не ходил ниже Линдиорского княжества?

— О том я не слышал, точно знаю, что до Линдиора ход есть из Каланграда, а вот ходил ли кто дальше… Наверняка сами линдиорцы ходили. Говорят, они прославленные мореходы, раз уж их княжество стоит на Океане. Иногда в приюте говаривали, что в том княжестве знают ход до другой Большой Земли, которая будто бы существует напротив Инафора.

— Другой Большой Земли? С Инафором бы разобраться!

— Твоя правда, Ирма. Выходит, что Высокие Земли обширны без меры, раз протянулись от Цистании до самого Океана! Почти сквозь всю известную сушу протянулись, дальше на запад только Игнос. Никто не знает, что лежит на юг от эдакого шрама?

— Народ не знает, что за Высокими Землями, как я уже сказала, там, по их представлениям, бессмертный край.

— Любопытно, мне теперь хочется больше узнать об ирманских мифах. Я вижу в бессмертном крае предтечу Небесного Царства. Быть может, зёрна Учения проникли в Ирман и они там так преобразились, что обрели новый образ?

— Среди Народа нет почитания к Учению и вообще к илианским народам. О Вере там слышали, но предпочитают собственные верования из общения с духами предков, с духами мира. Сложно вспоминать такое, когда я ушла из Народа, то имела не так много лет на счету, а общением с духами занимаются старики-шаманы. Мой отец, помню, совершал ритуалы, но то не для всех, лишь избранные могли принимать участие. Так что нет, зёрна Учения в Степи никак не проросли бы. Коли бессмертный край напоминает тебе Небесное Царство, то сие не более, чем совпадение. Всякий народ на свой лад верит в загробную жизнь, это в природе человека задумываться над тем, что будет происходить после него. Тем люди и отличаются от зверей.

— К слову, о зверях, кажется, я вижу лису! — Лука прочертил пальцем земляной горб, по которому стремглав промчался огненный росчерк.

— Не просто лису, а лису с добычей, — одобрительно заметила Ирма. — У неё в пасти чёрная курица. Где-то стащила поблизости, а значит, что мы скоро попадём в людское поселение.

— Язычники поблизости? — Лука стал крутить головой, но в здешних складках можно и целое село спрятать, не то, что стойбище.

— Курица тут явно не сама собой из яйца вылупилась. Кто-то ей подсобил, а лиса нас навела на след. К слову сказать, по преданиям Народа, лисы — это проводник в мир духов, в земли, где кончается естественный порядок вещей, зато начинаются чудеса. Там, где лиса прочертит ход, туда лучше не ходи, — Ирма изобразила опасливый шёпот.

— Уж коли мы преследуем колдуна, так чудесам края не будет, — пожал плечами Лука. Он не принял всерьёз слова Ирмы о мифических лисах.

А зря.

Стойбище они сыскали весьма быстро. Язычники жили уединённо на дне оврага, дабы не привлекать ничей взор. Временное поселение состояло из полудесятка кибиток, вокруг которых в земле возились люди, одетые в шкуры животных. Собак у кочующих поганых не сыскалось, а потому приближение Луки с Ирмой вышло незамеченным.

В середине поселения возвышался деревянный истукан, лицо которого издали не разглядеть, но Лука мог бы поклясться, если бы монахи так могли, что лицо кумира будет точно таким же, как на Рундреве.

Ирма обошла кругом стойбище и насчитала с полста душ, большей частью зрелых мужчин и женщин. Детей она не обнаружила, что озадачило стражницу. Маркела они в лицо не знали, а потому на глаз не определили, есть ли среди них колдун. Лука раскинул рунный круг, и оно показало наличие в стойбище чар, да совсем слабых, не похожих на те, за которыми они гнались в лесу близ монастыря, да по южному тракту. Колдун, уж коли он сиживал среди язычников, то догадался скрыть своё присутствие неведомым образом. Либо он сбежал.

— Здесь много охотников, — Ирма присмотрела и увидела, что почти у всякого здесь имелось либо по простому луку, либо по праще, а уж из того, что язычники не собирали хлеба, то легко вышло догадаться, как те управлялись с собственным оружием. — Таких просто не одолеешь. Коли будет бой, много крови прольётся и наша с ней в одну лужу упадёт.

— Значит, придётся обойтись без боя. Обойдёмся словами, — решил Лука.

— Погоди, монах! — осадила его стражница. — Ты их добрым словом увещевать своим не думай даже, им такое чуждо. Видишь истукана? Им любо будет тебя прирезать и в дар принести божку своему. Для них твои знаки илианские, как розга по глазам.

Лука рассудил не горячиться.

— Добро. Воевать с ними у нас не выйдет, словом перекинуться с ними не получится, что ты предлагаешь, Ирма?

— Пообщаться можно, только не тебе, а мне. По мне не видать, что я илианского склада. Камни в меня кидать не станут, надеюсь на то, на всякий случай.

— Едва ли они шибко обрадуются, коли к ним выйдет из-за холма вооружённый человек. Я бы на их месте с такого насторожился куда сильнее, чем от монаха.

— Пожалуй, что идти придётся без оружия. Не хочется того, да не впервой пропадать.

Ирма выпрямилась и сделала шаг в сторону стойбища.

— А ежели там колдун сидит?

— Не думаю, по чести сказать, что он там сидит, сложа руки. Уж больно вожжа крепкая у него в заду сидит, не станет он вот так сиднем в селении отдыхать. Он здесь побывал, али в округе, это точно, но сейчас его тут нет духа. Но ежели Маркел здесь, — Ирма оглянулась через плечо и встретилась взглядом с Лукой, — то ты не зевай, чародей. Буду на тебя надеяться.

Лука не успел ответить, а Ирма уже пошагала со склона на дно.

Кочевники — для себя Ирма решила их обозначать именно этим словом — повели себя благоразумно, стоило им заметить новое лицо. Они не стали проявлять агрессии, хвататься за орудия труда (или войны), лишь насторожились, да отложили свои дела, хоть Ирма и не очень понимала, чем они тут именно занимались.

Несколько мужчин и женщин сошлись возле остатков ночного костра — вокруг него кругом стояли кибитки — и торопливо обсудили приход нежданной гостьи, пока та подбиралась ближе.

На переговоры с Ирмой кочевники отрядили женщину в летах с окостеневшим лицом. Все здесь оказались похожи друга на друга, так что наверняка являлись одним родом. По всей видимости, переговорщица являлась старшей в селении. Поглядев за её спину, Ирма ожидала увидеть мужчину такого же возраста, но все они выглядели сильно моложе. Либо глава рода отсутствовал, либо его попросту не имелось.

— Мир тебе, воительница, — поприветствовала Ирму хозяйка.

Слово для стражницы оказалось незнакомым, но по корню она догадалась, что её приняли за ратного человека, что верно, конечно, но свою принадлежность к княжению Клеонов Ирма скрыла. Разве что дорожное платье, скроенное, как на мужчину в глазах кочевников выглядело воинственно, но тут уж поделать нечего: ношению женских платьев Ирма не обучена, в Ирмане такого не заведено, а на службе — это ещё большая обуза.

— Мир и тебе, хозяйка. Моё имя Ирма, каково твоё имя?

— Зови меня Бериславой, далече путь держишь, да откуда?

Говорила Берислава чудно, по-энелиански, но иначе, не так, как на родном или выученном, а как на языке, который сам успел поменяться с тех пор.

— Мои ноги принесли меня из Камень-Клада, слыхала о таком месте, Берислава? Княжья столица.

— Мы с князем никаких дел не имеем, да желанием иметь не горим, — дёрнула плечом хозяйка.

— Оно и видно. Ты спросила, далече ли я иду, а куда моя добыча ускользнёт, туда и направлюсь. Иду я по следу одного человека, душегуба.

— Вот как? Чью же душу он сгубил?

— Не сгубил, да покушался. На дочь князя, на княжну то бишь. Такое дело князь спустить никак не желает. Велел изловить человека, ему перед глазами поставить, а что дальше случится… Догадаться не сложно.

— Мы ни с князем не якшаемся, ни с его дочкой. Мои родичи окрест не покидали уже очень давно.

— Твои родичи, возможно, да, но ведь ты не только своих родичей наблюдаешь, верно? — Ирма внимательно следила за всем, что происходит, и от неё не ускользнула, как сдержанность Бериславы стала давать трещины. — Случаются ведь здесь и перелётные птицы? Человек, по следу которого я гонюсь, прошёл тропой с тобой пересекающейся. Человек по имени Маркел. Он жил среди вас? Может и сейчас он тут?

— Очень странно, что князь пришёл мстить за дочь не сам или не послал дружину. Я про князей мало знаю, они нам здесь погоды не делают, да и мы им податей не даём, но даже мне ведомо, что коли княжеское дело деется, так о том далеко молва идёт. А по тебе и не сказать, что ты по барскому поручению ходишь, хоть и склада ты не простого, этак всякий углядит. Больше ты сама на душегубку похожа.

— Тебя не обманешь, Берислава. Выгляжу я и впрямь не по-дружинному, да вот только князь сам человек тоже не простой. Он рассудил, что раз ему душегуба изловить надобно, так за волком сподручнее отправлять не шавку овчара, а другого волка. За мной тоже долг в душах имеется, да не один, а много, уж кому как не мне преследовать Маркела? Вижу, что его имя в тебе откликается. Хочу напрямик спросить, Берислава, ты дальше меня вопросами морочить будешь, али скажешь, где его искать?

— Мы тебе ничем не обязаны, Ирма. Твой долг с нашим житьём никак не пересекается.

— Ты так считаешь? Насколько я помню, земля на которой мы стоим во владении у князя. Так в его грамотах писано и так им самим утверждается, а коли мы на его земле стоим, то и закон здесь будет его, а не твой.

— Во владении?! — фыркнула Берислава. — Сколько лет хожу по окрестным холмам, ни разу про князя ничего не слышала. Даже имени его не знаю, ни его, ни его отца, ни его деда. Даже город его, как ты сказала, мне не знаком. Ты могла всё выдумать от начала и до конца, Ирма. Твоим словам мне нет веры.

— Что же, места здесь дикие, глухомань, как ни покрути, комары и те поселиться не пожелали. Но ты можешь мне верить, я от князя, которого ты не видела и не слышала. За моей спиной стоит вся его сила и ежели придётся оную применять, то ты разом и услышишь его, и увидишь.

— Сомнения меня берут, что сам князь до нас сойдёт.

— Ради дочери сойдёт.

— Где бы он стал нас искать? Мы род переменчивый, сама видишь, сегодня здесь, завтра где ещё. Куда козы с овцами пойдут, туда и мы направимся. Едва ли князь станет всю окресть рыскать, это большая земля.

— Земля большая, спору нет, да всю её обыскивать нужды не нужно, вас, людей, немалое число, не один человек, а стадо твоё тоже под юбкой не упрячешь. Я вас раз нашла, второй тем паче найду. Не укрыться тебе, Берислава, от князя, он тебя, где хочешь, увидит. Увидит раньше, чем ты его.

— Ты его так описуешь, как сокола, а на деле, поди, жирный боров. Но да оставим князя, чего его попусту поминать. Пока я вижу, что угрозу моему роду только ты представляешь. Что ежели я кликну своих мальчишек? Они бы тебя разом приголубили. Что тогда?

 — Тогда твои мальчишки пополнят долгий ряд моих долгов. Как ты видишь, при мне железа нет, я его наверху оставила, в знак уважения к твоим людям, но знаешь что? Для убийства железо ни к чему. У тебя здесь воинов нет, вы привыкли охотиться на дичь на четырёх лапах или о двух крыльев, едва ли твои мальчишки знают, как добыть человека. А мне сие ведомо.

В голове Ирмы встала картина, как ей камнем из пращи разбивают голову. Или подстреливают стрелой под ребро. Она умрёт так быстро, что даже не успеет вспомнить, зачем здесь очутилась вообще.

— Сейчас ты мне заодно расскажешь, что у тебя там наверху помощники стоят?

— Помощники? Отчего бы и не рассказать? Лука! — Ирма обернулась назад и сложила ладони трубой.

Над оврагом поднялся монах. Он стоял против Светила и снизу видать лишь его фигуру с посохом, так что для кочевников Лука предстал гагатовым витязем с копьём в руках. Ирма лишний раз воздала хвалу Рафаилу, что кормил инока в три горла и тот вырос на сажень. Даже его монашеская ряса издали сверкала по-кольчужному.

— Как тебе люб мой помощник?

— Куда шибче похож на гридя, нежели ты, — лицо Бериславы пришло в движение.

За несколько мгновений хозяйка перешла к изумлению, далее к неудовольствию, а под конец она дошла до полного удовлетворения. Ирме стало удивительно, как все эти чувства ужились единомоментно в женщине.

— Драки между нами не будет, — подытожила свои мысли Берислава. — Мы не окажем вам сопротивления. Не вижу в том нужды.

— А Маркел? Что с ним? Где его псы носят?

— Сие имя мне не знакомо, уж не обессудь, но я знаю человека о множестве имён. Для него прозвание аки одёжа для тебя или меня. Силой он обладает неимоверной, а потому законы и обычаи людские не про него. Думается мне, что он из тех людей, кто мог и на княжескую дочь покушаться. Не зла ради, а потому что считает, что вправе вершить подобные деяния. Для него жизнь людская не стоит больше курьей, сиречь для него нет душегубства.

— Под силой ты разумеешь колдовство?

— Мне это слово не ведомо, но коли ты разумеешь ворожбу, то да, с ним в этом ремесле спорщиков ещё поискать, не сыскать. Сила в нём… Неимоверная. Пожалуй, что не стоит тебе с ним встречи искать. Ни тебе, ни твоему помощнику, что лика не кажет. Согнёт вас ворожей аки на веретене.

— Он обращался в ворона?

Берислава отвлеклась от глубоких дум и посмотрела на Ирму с любопытством.

— А ты ведь виделась с ним раньше? По глазам вижу, что вы повстречались. То-то он казался таким… Но да ладно. Значит у тебя тоже есть сила, значит, моя совесть будет чиста, что я вас вместе сведу. Не пропадёшь даром.

— За мою душу не переживай, Берислава. За меня будет кому слёзы лить.

— Лишь бы только слёзы, а не кровь. Мне твоих отомстителей ни к чему. Сама видишь, мы здесь мирно живём, ничьих углов не потесняем.

— К тебе по моему следу никто не придёт. Мы идём только за ворожеем. Он вам помогал, как я вижу? Конечно, помог. Ему то ничего не стоит. Хворь какую вылечил или дождь в засуху намастырил? Какую плату он от вас требовал? Не мог Маркел от вас без платы уйти.

— Он продал нам жизнь, а купил смерть.

— Как это разуметь?

— Как хошь, так и разумей, воительница. Устала я от тебя. Тебе его след указать?

Берислава повернулась спиной к Ирме и указала на дальнюю гряду.

— Вот туда спиной и прямо сквозь холмы иди. Через три подъёма увидишь тропу белую, как кость на земле положенную. Дальше по ней иди, да не сворачивай. Час, али два упрёшься в гибельный край, болота аки в сказке. Троп там не будет и ворожей на месте не сидит, коли в тебе сила есть, там его разыщешь. А теперь ступай. Не об чем нам больше разговор вести. Забудь к нам дорогу.

Город воспринял весть о разгроме войска Олега Ружинского стоически. Поначалу жителям показалось, что это происходит так далеко и их не коснётся, а потому и пережить не о чем. Но знающие люди смекнули, что раз бунт пахарей пошёл в рост, это будет иметь свою цену.

Торговые поезда с юга исхудали, и лавочники стали зажимать товар. Ланар и без того битком набитый пришлым людом, пытающимся попасть в цеха вдруг стал ещё теснее. Нынче в город стекались люди, но прекратился поток хлеба. Положение ещё выглядело прочным, но в сердцевине его зрела гниль.

Пётр Капацын изучал донесения от своих соглядатаев в Южной Чети и в войске Ружинского и не мог взять в толк, как всё так быстро переменилось? Вернее сказать, последовательность событий дьяк прекрасно уловил, но ему оказалось невдомёк, как кости сложились так, как сложились.

Вот бунтовщики осаждены в Холмице без притока новых людей и возможности восполнить припасы. Боярин Ружинский преградил им поток реки для верности, дабы те не смогли сбежать в Степь, да чтобы жажда сделал своё дело. Дело выглядит весьма стройно для боярской силы и оставалась самая малость дождаться, пока бунт рассосётся, а Елизара Гриву повесят над острогом.

Но вдруг происходит перелом. Из Холмицы к боярину приходит здешний священник, обычный настоятель прихода, коих тысяча по всей державе. Олег Ружинский и без того имел нрав горячий, а в то утро ещё мучался хмельной головой. Разгневался он на священника, хотя тот принёс ему мировую и окончание бунта на блюдечке. Неизвестно какая собака покусала боярина, но священнику срубили голову прежде, чем тот сообразил, к чему разговор клонится.

Дружина приказ боярина исполнила, но охолонулась. Одно дело мятежникам головы рубить и совсем иное — рубить настоятелей. Ружинский и сам сообразил, что хватил лишку, как писали соглядатаи, а потому объяснил тем, что священник ряженый мол, подсадной, выведывал, что у них в лагере и где. А раз так, значит Грива в атаку готовится идти и хорошо бы супротив него прежде пойти.

Боярин велел построить своё войско и выдвинуться в атаку на Холмицу. К тому часу уже вся округа узнала, что сталось со священником, и Грива расстарался, обратил это на свою пользу. Наушники из Холмицы доложились, что осаждённые преисполнились духа, да так уверовали в праведность своего дела, что бились как исступленные. Войско Ружинского, конечно, и числом превозмогало и выучкой, да вот с три натиска предприняли, так ни один не увенчался успехом. Где сквозь тын удалось пробиться, там их сразу рубили на куски. Ратники едва успевали трупы товарищей оттаскивать. Под конец часть осаждающих и вовсе предприняла попытку бегства по реке.

Ружинский, видя, что войско ему не подчиняется, отошёл от Холмицы и положил возобновить осаду, да Грива ему не дал. Той же ночью вылазку совершил с несколькими молодцами. Обоз пожгли, да коней расстреножили и спустили с повода, а те и ринулись прочь после штурма.

Остался боярин один на один с войском без снабжения, да без конницы. А ещё молва по окрестностям пошла, что боярин не только священника порубил, да ещё и сам едва живой остался после сшибки с пахарями. Тут уж народ взбеленился. Бунт пожаром двинулся дальше вглубь Чети и там, где ещё осенью люди доложились о наведении спокойствия, нынче приходили вести о новых налётах на боярские усадьбы. Стулья под вотчинниками так и шатались.

Непутёвый боярин, пострадавший от собственной несдержанности бежал в сторону родового гнезда, где бунтовщики грабили особенно рьяно. Слугам Ружинского насилу удалось отбиться от татей из леса, спевшихся с горячими головами из числа пахарей. И такие сообщения приходили отовсюду в Южной Чети. Положение становилось всё безрадостнее.

Самым пакостным вышло то, что боярин поднял руку на слугу Пастыря. Митрополит Илларион, который везде и всюду оказывал королевской власти потакание, нынче устранился и отслужил молебен по невинно убиенному священнику, а заодно и всем пострадавшим за правое дело, не указывая, чьё дело правое, пусть паства, мол, сама разбирается. Духовник королевы на этой почве стал плести заговор против Ружинских. Не только Олега, да и Андрея заодно.

Дьяк задумался, как быстро Фома Лихуд пустил в оборот события в Холмице. Ещё не уселась пыль от прилетевших соколов, как королевский духовник стал предпринимать шаги против бояр. Его ученики-расстриги глашатаями встали на людных углах и стали возбуждать народ Ланара изобилующими подробностями из Южной Чети. Королева София не питала любви к боярскому сословию, но открыто подбивать людей на бунт? Особенно сейчас, когда на юге и так зарево стоит. Дьяк в очередной раз отметил, как неосторожно работает Лихуд.

За дверью послышались знакомые шаги и Пётр, не поднимая глаз крикнул:

— Семён, заходи!

Глава Посольского приказа вошёл и запер за собой дверь.

— Я как-нибудь обью подошвы бархатом, посмотрим тогда, как ты меня узнаешь, Пётр.

— Как-нибудь оббей, — рассеяно согласился дьяк, а после отложил письмо в сторону и потёр глаза. Лучина почти догорела.

— Окно бы отпер хоть, чего в темноте сидеть? — не дожидаясь разрешения, Семён Красный отпер ставни и в палату ворвался чистый свет.

— Ужель утро?

— Да, и давно. Ты, Пётр, уже не в том возрасте, чтобы всю ночь за бумагами сиживать, надобно и о себе подумать.

— Как смерть настигнет, так обязательно о себе подумаю. Ты по какой надобности, боярин?

— По такой, по какой все вокруг ходят. Дума собирается, король созвал. Пойдёт Паша на юг, ноздри пахарям выдёргивать.

— До такого не дойдёт. В народе ещё живо уважение к королю, так что Павел не будет чрез меры лютовать, хотя кое-кто и заплатит шкурой.Придётся остудить горячие головы.

— Ты позволишь, я присяду, Пётр?

— Какие вопросы, Семён? Ты у нас первый человек после короля, стало быть, любой стул — твой.

— Добро, коли первый, хоть это и не так. Я тоже считаю, что бунт утихнет, стоит только Паше добраться до этого Елизара. Против бояр наш энелианский человек ещё может вилы поднять, а вот против короля духу не хватит. Тут ведь и проиграть можно очень просто, а уж коли расстараться, то и победить тоже, и неизвестно, что гаже выйдет. Коли короля не станет, так и державы не будет. Нет, бунт затихнет скоро. Белые святки не успеем справить, как покой вернётся в державу.

— Хорошо бы раньше, чтобы урожай не пропал.

— Недорода в году не будет, в других Четях тоже не дураки сидят, понимают, что хлеба с юга окажется мало. Купно к тому, от соседей я весточку намедни получил, что наша торговля окажется на первом месте, ежели хорошо приплатим.

— Неужто от князя?

— Ага, от великого. Он хоть и волк, но волки тоже серебро любят, а нажиться на беде соседа — это любо всякому сердцу. Казна-то у нас покамест не пустая.

— Покамест не пустая, но на снаряжение войска Павла уйдёт немало серебра.

— Войско — это дело доброе, да накормить людей хлебом тоже не игрушка. Ты, Пётр, когда расходы увеличишь казённые, не забудь в сторонку отложить запас на всякий случай, а то сам знаешь, как оно может обернуться. Сейчас бунт идёт в державе, в которой есть чем кормиться, а коли перестанет чем, тогда как это назовём?

Дьяк потёр переносицу. Мздоимство боярина Красного его и в лучшее время утомляло, а сейчас и вовсе вгоняло в тоску.

— Послушай, боярин. А вот твой князь, у него же своё войско имеется? Да вроде как немалое, ты поди его своими глазами видел? Он не хочет нам подсобить против бунта?

У Красного брыли затряслись от смеха.

— Тебя бы в скоморохи переделать, Пётр! Валнарец на энелианской земле? Мужик такое не сообразит! Такие клочки полетят… М-мать. Нельзя волков в хлев пускать. У нас с княжеством вечный мир, да ты сам знаешь, что и вечность свой срок имеет. Уж коли князь увидит в нас слабинку, то своего счастья не упустит.

— Понятно, — дьяку стало приятно, что боярин хоть и намеревался заработать на беде, но не забывал, кто он по крови.

— Ты за наше войско что ль переживаешь, Пётр? Напрасно, не будет никакого боя.

— О чём я переживаю, боярин, так это что год только народился, а мы уже второе войско за ворота отправляем. Сперва Михаил увёл текущие полки, а сейчас король заберёт то, что осталось. В столице останется горсть служилых людей, значит надо будет новых добирать, да обучать.

— Держава у нас большая и потребности у ней не малые, — по лицу боярина легко заметить, что он не разделял тревоги дьяка.

— Так-то оно так, да только очень не вовремя эти потребности образовались. Как подсобил кто.

— Ты об чём толкуешь, Пётр?

— Я толкую о том, что поразительно легко у нас столица опустела, не замечаешь мою мысль, боярин?

— Мысль твою, положим, углядеть не сложно, да ты к чему меня подводишь? На заговор намекаешь? 

— Пока не намекаю, пока только около хожу. Ты человек за Энелию радеющий, Семён, тебе бы подумать, как сделать, чтобы наш вечный мир с соседями оставался таким же прочным, как и прежде.

— Я тебя твоей работе не учу, Пётр, так и ты меня уважь. За одним столом сиживаем уж сколько десятков лет.

— Сие верно, да только засиделись мы за столом, Семён. Время требует размять ноги.

— Тебе бы поспать, а то больно уж ты душевный стал после ночного бдения. Но я, к слову, не просто так к тебе зашёл. Не только у тебя одного мысли о будущем имеются. Я тучи на небе тоже подмечаю.

— Вот как? Что надумал, боярин?

— Думается мне, что надобно из Студийского монастыря вызвать настоятеля.

— Рафаила?! — Пётр не смог сдержать удивлённого возгласа. — На кой он тут?

— Человек он всемерно уважаемый, с этим спорить трудно. Сил, противоборствующих ему, почитай, что и нет. Вопросы сейчас встают большие, бояре станут в свою сторону тянуть, сам же знаешь, Ружинский тот же… — Красный махнул рукой. — Ты бы послал приглашение своему наставнику прошлому. Уж коли старец Рафаил здесь окажется, с его влиянием согласия достигнуть нам будет куда как проще.

— Сейчас по моим прикидкам Михаил как раз должен быть возле монастыря. Рафаил вполне может за князем увязаться.

— Тем более стоит увязать его в столицу, дабы он Михаилу не мешал или не помогал, неизвестно что хуже. Михаил в Западной Чети сам разберётся. Не такие большие беды там происходят, чтобы все разумные головы над ними корпели. Надо и в столицу разума отсыпать. Пускай Рафаил движется к нам. Обрисуй ему, как есть, не скромничай, что у нас здесь нехватка согласия и его добрый совет лишним не станет.

Внутренний голос шептал дьяку, что это решение будет иметь последствия для общего дела и его старый наставник сможет оказывать влияние, каковое ему, Петру, не хотелось наблюдать. Рафаил может и добьётся согласия, да только повернёт его в свою сторону. Вызывало удивление и то, что с предложением выступил именно Семён Красный, вот уж кого не заподозришь в особых отношениях с настоятелем монастыря. Глава Посольского приказа знал, как использовать убеждения людей против них самих и наверняка захотел приспособить авторитет Рафаила к своей выгоде, да вот только, как?

— Добро. Обдумаю опосля твою задумку, Семён. Весточку в Студийский монастырь я сам соображу. Пойдём на собрание, вдруг Павел уже там.

Короля в Думе ещё не заседало, но сбор вышел полный. Главы всех приказов присутствовали, некоторые даже в избытке. Степан Туровский нахраписто зыркал на всех из-под нечёсаных косм: Пётр читал, что тот пребывал в запое последние тройку дней и подивился, кто сподобился приволочь главу Разбойного приказа в Думу. От последнего разило хмельком.

Андрей Ружинский колом застыл против него. Перед его беспокойными руками громоздились письма брата и иные бумаги Бронного приказа. На них дьяк глядеть не стал, ему уже всё донесли, что требуется.

В отдалении от думцев-бояр, на обособленном стуле восседал чернобровый старик в пурпурной камилавке. Лицом Фома Лихуд напоминал покойника.

На прочих Пётр взглянуть не успел.

— Ты палатой ошибся, Фома? Здесь Дума заседает, как видишь. Тебе в другую часть терема, в Софиевую, стало быть.

— И тебе не хворать, друг мой дьяк. Нет, я частью не ошибся. Мне как раз надлежит здесь быть, ибо в Думе сегодня слушают случай в Холмице. То, что случилось с отцом Тихоном Чудовским. Его погибель, кабы быть точным.

— Суда захотел, Фома? — Пётр уложил свои бумаги на думский стол и нахмурился. — Не припомню такого вопроса на сегодня.

— Король установил, — подал голос из угла Ефим Рогнедов. Вот уж редкий гость в Думе. — Рассудим произошедшее с отцом Тихоном, ибо в народе волнение есть и надо поставить точку в деле.

— Раз король, тогда приговорим, но я бы заодно и спросил тех, кто оное волнение распространяет, дабы не повадно стало пересудами заниматься.

Духовник королевы остался безучастным, будто это не его люди грели народу уши везде, где только могли.

— Что же митрополит? Иллариона не вызывали? Сгубили его человека, как никак.

— Король рассудил, что он сам обговорит с митрополитом произошедшее, накоротке. Когда мы здесь придём к решению.

— Не понимаю, какое здесь может быть решение?! — подал голос Андрей Ружинский. Все повернули к нему головы и тот умолк.

Король заставил Думу ждать, и пока он не добрался до палаты, Борис Гагарин поделился историей, что в Восточной Чети стали чаще строить мельницы по рекам, коих в Ливадии изрядное число. Восточные вотчинники стали чаще брать хлеб в других краях и молоть его, а после возвращать муку обратно по бросовым ценам. Так, мол, делали в Валнарском княжестве, с которым бояре Восточной Чети состояли во вражде приснопамятной, а потому решили перенять их образ действия, дабы не отставать. Еды в городах и весях той Чети стало чуть больше, и безземельный народ с юга стал не только в столицу отходить, но и восточнее тоже.

Привело это, однако же, к странному положению. Людей становилось больше, посады росли в размерах, а деревни — в числе. Всё это очень не нравилось горским племенам, которым далече видать с Ливадии. Они устроили несколько набегов и пожгли пару мельниц в долинах. Не нравилось им, что их молодые уходили вниз на заработки, считали, что так их племена растворятся в большом энелианском море. Бояре пока отбивались от нападок, благо не впервой им такое, но коли уж горцы напирать станут, тогда придётся вмешаться.

Король явился один как всегда в благостном расположении духа, но на этот раз с печальной миной. Павел обошёл кругом стол и поприветствовал бояр, будто те вовсе не слуги ему. Не обошёл он вниманием и дьяка с духовником.

— К этому дню у нас три вопроса. Число их куда более, но обсудим только их. Это бунт Гривы, гибель святого отца Тихона и поход Михаилов в Западную Четь. Коли вы не против, начнём с конца?

Против никто не выступил.

— Добро, Пётр, сообщи о делах в Западной Чети, будь так добр.

— Дела в Камень-Кладе, — дьяк откашлялся и стал докладывать стоймя, по памяти давая донесение, — сложились любопытно. Князь Георгий никого покамест не обвинил в покушении на жизнь дочери и преемницы, стало быть, но допросил по оному делу своего ленника, боярина Силу Ярунина, чей герб выявился на месте злодеяния.

— Хорошо бы Михаилу с этим боярином тоже потолковать, — Степан Туровский покачнулся на стуле, издав неприятный скрежет. — Должно иметься подтверждение со стороны королевской власти в словах Ярунина.

— Я обозначу это великому князю.

Итак, боярин стоит на том, что он участия в покушении никакого не принимал, но поведал занятный сказ. Герб его — он обнаружился на кинжале, коли кому интересно — пропал при странных событиях. В его усадьбе начала гулять опасная хворь, доселе невиданная и никем не упоминаемая. Люд стал косить тяжёлый сон, крепкий настолько, что те вовсе не пробуждались и если их оставляли без присмотра, то те вовсе умирали. Откуда хворь появилась и как распространялась, о том ни боярин, никто иной поведать не могут.

— Что говорят твои наушники, дьяк, о заразе? — Ефим Рогнедов сверкнул водянистыми глазами. Он один среди бояр остался безучастен к сообщению о невиданной болезни.

— Согласно моим сведениям, хворь коснулась исключительно имения Яруниных. Вотчины соседних бояр затронуты не оказались.

— Чародейские дела! — Степан плюнул бы на пол, коли не вспомнил, где он и в каком обществе находится. — Проклятием боярина решили взять!

— Может оно и так, подтверждения покамест не получено. В продолжении сообщу, что в усадьбе объявился лекарь, который смог унять хворь и вернуть к жизни слуг боярина Ярунина…

— Хорошо бы растянуть того лекаря на шибенице… — сладко прошептал Степан.

— Погоди, разбойник. Пётр, когда хворь приключилась? Недавно али времени прошло?

— Времени прошло, король. Зараза терзала Яруниных всю зиму, что странно как раз, какие хвори могут быть зимой?

— А лекарь объявился перед Феоктистовым днём? Когда нарекли Георгиеву преемницу?

— Всё так, король. События складывались таким образом.

— И герба своего боярин хватился то, поди, не сразу. Некогда ему за вещами пригляд устраивать, когда беда на пороге. Лекарь, я считаю, сам болезнь и наслал. В овечьи шкуры обрядился, да обвёл боярина вокруг пальца. Расскажи о лекаре подробнее, Пётр.

— Сообщают, что он человек неизвестного края. Местные о нём ничего не ведают. Выглядел, как здешний, однако же. Именем он обозначился, как Макарий. Говорил свободно, гнева боярского не боялся. Сообщили, что хоть речь он вёл западную, но обычаи некоторые от него ускользнули.

Суеверия тамошнего края он не соблюдал. Об этом подчёркнуто отдельно.

— Точно, чародейское семя. Михаилу следует его первым делом изловить.

— Князь Георгий уже отрядил за нападавшим погоню из числа своих слуг, но об их местоположении нам ничего не ведомо.

— Пускай Михаил положит себе изловить лекаря Макария.

Бояре согласно зашумели.

— Добро, я обозначу и это. Сам Михаил сейчас покамест в Межручинске, осматривает место происшествия. Только что сокол от него.

— А что старец Рафаил обо всём этом думает? Это случилось под его надзором, в его монастыре. И здесь замешаны чародеи, а сам он…

— Что на душе у старца Рафаила, — дьяк оборвал горлопанистого главу Разбойного приказа, — о том только старцу ведомо, да ещё Кое-кому, стало быть. У меня соглядатаев при монастыре нет, да и быть не может. Рафаил их чует загодя. Из Межручинска пришло обычное сообщение, от тамошнего старосты, Михея Вересова. Он сообщает, что великий князь прибыл в город, войско разместилось благополучно и готовится к скорому отбытию в Камень-Клад. Своего князя он о Михаиле уведомил. От Георгия тоже, к слову, пришла весточка.

— Ну-ка, Пётр, зачитай.

— Да, король. Георгий выказал благодарствие за подмогу в лице Михаиловой рати. Обязался содержать слуг короля столько, сколько потребуется. На этом всё.

— Князь Георгий знает цену благодарности, — Юрий Шаховской поворочался в думском кресле, явно ощущая себя неуютно. — Пожалуй, что следовало уважить князя и отправить ему весть раньше, что Михаил идёт к нему.

— Георгий придумал бы как отбрехаться от Михаила, — возразил король. — Уж такой человек, ценит и благодарность, и самостоятельность. Свою дочь, когда нарекал, то со мной он забыл посоветоваться, так и я не буду разрешение у него спрашивать, куда своё войско направлять. Целость державы тоже не игрушка, можно и сократить свои хотелки. Ладно, добро, что Георгий выказал уважение, напиши ему Пётр ответ с выражением нашей любви и взаимной преданности. Про Михаила ни слова.

— Сделаю в лучшем виде, король.

— Так. Дело Михаилово продвигается в выгодном ключе. Перейдём к отцу Тихону. Отец Фома, прошу к столу, нужно ваше слово.

Фома Лихуд подобрался к свободному краю стола и принял самое скорбное выражение.

— Его святейшество, митрополит Илларион затребовал от меня доложиться вам, судари бояре и сударь король. Наша Митрополия, в коей я состою скромным слугой, провела обследование всех сторон произошедшей с отцом Тихоном трагедии. Должен предуведомить, что сам к оному делу касания не имел, я здесь токмо лишь глас митрополита и ничего более…

— Как ты долго запрягаешь, — свистом сквозь зубы отметился Степан Туровский.

Духовник королевы на боярина даже не взглянул. Продолжал выступать из-под полуприкрытых глаз.

—…Однако же, моего участия хоть в оном деле и не имелось, но сердце мое болит за отца Тихона, молитвы за упокоение его души складываются по всем приходам денно и нощно. Трагедия то чрезвычайная и потрясает основы нашей Веры. Гонения на святых отцов — то в облике царей Игносии в пору, когда Учение ещё жило пещерным образом. Сейчас же положение не таково. Сейчас Учение в силе и мы, свободные от царской деспотии, слуги Пастыря, стоим в обязанности пролить свет на случившуюся трагедию и воздать виновным по заслугам. Ибо так бы хотел Господь.

— Благодарствую, отец Фома, сообщите, что хотел донести нам митрополит, — на протяжении речи Лихуда, король Павел не менялся в лице.

Фома открыл рот, да так и остался стоять, когда сквозь ставни, с площади донёсся странный гул навроде комариного звона, да только куда громче.

— Кто это там державу..? — король обернулся к белому квадрату, ожидая ответа от чистого неба.

Ответом ему стал булыжник, мелькнувший в проёме. Голова Павла дёрнулась от удара, рот раскрылся в немом крике, а после он рухнул набекрень, как рушатся цыплята со свёрнутыми шеями.

— Смерть врагам Веры! — запоздало донеслось снаружи.

Бояре повскакали, не имея в кулаках ничего, окромя воздуха.

Дьяк уставился на труп короля. Ему захотелось водки. Той, что Туровский не брезговал. Напиться так, чтобы стало всё равно. Кажется, он стал чересчур стар для своей работы.

Тропа, указанная Бериславой привела Ирму с Лукой к топям, покрытым жёлтой хлюпающей глиной, над которой топорщились кусты багульника, чьи ветви украсились первыми розово-лиловые цветами. В отдалении, в цепи озёр из воды поднимались буйные кипарисы с диковинными бутылевыми стволами.

Топи выглядели одномоментно и удручающе, и вдохновляюще. Лука не мог взять в толк, какое чувство он должен испытывать от места, где оказался; в конце решил испытывать сразу оба.

Ориентиров вокруг никаких не разглядеть. Любой сухой промежуток служил тропой, но следов человека на земле не оказалось. Маркел, коли он здесь прошёл, сделал это не на своих ногах.

Окрестность не располагала к рунным кругам. Почва вышла настолько рыхлой, что прямые линии рассыпались на глазах. Пришлось потратить прилично времени, прежде чем путники выбрались на пологий холм, обросший валунами. На его верхушке Лука, наконец, смог воспользоваться чарами.

— Есть направление? — Ирма вглядывалась в лиловое море, пытаясь заметить хоть какое движение. Тщетно. Даже птицы брезговали селиться в этом пустом месте.

— Гм. Это весьма странно, либо я сделал что-то не так, хотя не должно бы… Это заклинание я использовал десятки раз, коли не сотни, срабатывало раньше, но сейчас…

— Что сейчас?

— Заклинание показывает, что чары везде. Видишь, это марево в центре круга? Оно должно указать, куда двигаться, а сейчас оно застыло на месте и не уходит. Обычно это означает, что либо допущена ошибка, либо мы достигли искомого места, но колдуна нигде нет, значит всё же ошибка.

— Или Маркел догадался нарушить твои чары. Такое возможно?

— Не уверен, что да, но раз уж ему ведомо, как обращаться в зверя и как заставить Рундрево общаться по-людски, то чему нынче можно удивляться? Коли Маркел скрыл свой колдовской след, то мы оказались в глухих топях без путеводной звезды. Я бы сказал, что сие похоже на ловушку.

— Да, весьма похоже, — кивнула Ирма. — Я об этом подумала ещё, когда у тебя рассыпался первый круг. Видать, Маркел сообразил, что лучший способ побороть чародея, это заманить его туда, где даже клочка ровной суши не сыщешь. Никаких рун не начертаешь, а заодно и ногами не упрёшься. Он же сам летает, наверняка ещё чем может удивить. Похоже, и впрямь капкан. Не зря Берислава-лиса направила нас сюда, ой не зря. Поди Маркел сам нашептал ей указать нам дорогу сюда. Потолковать бы с ней…

— Чего теперь воду в ступе толочь? Как будем выбираться, Ирма?

— Дай-ка сообразить. Идти здесь можно во всех направлениях, до окоёма сплошные топи.

Наверняка на седьмицу пути без всякого изменения. Можно вернуться назад к кочевникам Бериславы, но так мы не достигнем должного, коли станем назад пятиться. Нужно продолжать путь.

— Осталась самая малость — определиться, куда нам дорогу держать.

— Подумай, Лука, как бы ты поступил на месте колдуна? Какими бы чарами действовал? Он же должен быть поблизости от нас. Может, прямо сейчас наблюдает за нами из-под бревна какого.

— Рунные круги здесь бессильны, значит, что он тоже не может применять, какое хочешь колдовство. Он загнал нас туда, где заклинания ограничены, но и сам себя при том ограничил.

— Руны нужны всякий раз, когда творишь колдовство?

— Всякий. Это неизбежно. Тайное учение берётся из мочи Старого народа, а тот общался рунами. Это как пытаться ходить на руках, пробовать можно, но ничего не получится без ног. Руны и чары неотделимы друг от друга, как воздух от огня. Маркел мог запасти начертанные руны на бересте подобно тому, как я это сделал, но бесконечно так тоже не сделаешь. Наверняка он заготовил что-нибудь пакостное, что мог предвидеть, но коли уж мы начнём суетиться и ломать ему игру, то тогда и он пойдёт на попятную, ибо не сможет довершить начатое.

— Так, значит, нам следует поменять образ действия, я верно услышала? Чтобы колдун смешался и оказался не подготовлен?

— Верно, надо действовать опрометчиво, непредсказуемо.

— Звучит, как путь. Дай-ка подумаем, как бы размышлял Маркел?Сейчас мы на ровном месте, где можно творить чары. Здесь можно вести оборону, да и место открытое, издалека видать угрозу, когда та заявится. Можно остаться здесь и переждать ночь, тем паче, что вечереет.

Над головой и впрямь собрались сумерки.

— Можно ринуться напрямик. Идти, как шли, по тому же направлению. Насквозь топей авось, куда и выйдем. Не могут же они быть бесконечными?

— Не могут, да только куда мы сможем выйти? Западная Четь упирается в Ремар и в Южную Четь. Коли примем влево, то окажемся на юге, а вправо — у соседей. Куда может направиться Маркел?

— Пришёл-то он, верно, из Ремара. Откуда-то он же взял кинжал у Силы Ярунина? А усадьба того как раз на меже с Ремаром, в Шипшенске. Колдун западом ушёл, западом и уйдёт, я так думаю.

— Если он хочет уйти западом, чего же он так далеко на юг забрался?

— След запутывает, нас стряхнуть хочет, а может он суеверный? Не выходит там, где заходит. Или ему надо, по какой надобности войти в Ремар именно там, где южнее. Чего ему в Южной Чети делать? Наверняка нечего. Уж коли выбирать, так лучше выбрать Ремарскую сторону.

— Не будем спорить, Ремар, так Ремар. Значит, мы можем идти по топям далее, приняв правую сторону. Вдоль межи, к слову, должны стоять наши селения, наверняка и княжеские заставы должны иметься.

— Вдоль Ремара есть наши волости, это верно. Не сказать, чтобы там много рати имелось, но дозор кое-какой имеется. При желании можно прошмыгнуть мимо служилых людей и многие так и делают. Лови их потом. Так надзор куда слабже, чем вблизи Камень-Клада. Ещё одна причина выходить южнее, чем севернее, ведь после покушения Елизаветы северный проход окажется под наблюдением.

— Подытожим. У нас два образа действия: ночевать на холме или двинуться дальше, вглубь топи? Так бы подумал Маркел и подготовил сообразные капканы. Нам нужен третий выход. Тот, к которому колдун не может приложить руку.

— Коли мы не можем двигаться назад и вперёд, а заодно оставаться на месте тоже нельзя, то остаётся два пути, вверх и назад.

Ирма непонимающе глянула на монаха, но тот пояснил:

— Наш Пастырь не зря зовётся Небесным. Есть одно заклинание, даже два, что по смыслу похожи на чары, указывающие путь, но на деле серьёзно отличаются от него. Первое заклинание мы в монастыре называем Небесным, ибо оно отмечает поступок наиболее желанный на взгляд Пастыря.

— Заклинание показывает Волю Господа?

— Рафаил сказывал так, да. Для верности можно сказать, что Небесное заклинание отмечает наиболее правильный подход, моральный, можно так сказать. То, к чему душа лежит.

— Даже мне неведомо, к чему сейчас лежит моя душа, откуда заклинание может об этом знать?

— Потому настоятель и обозначил его Небесным. Что тебе неведомо, ведомо Пастырю и вот Он тебе укажет образ действия.

— Добро, это, я так вижу, твой путь наверх? А что с путём вниз?

— Это Потустороннее заклинание. Оно укажет на то, как достичь желаемого.

— Желаемого? — Ирма приободрилась. — Отчего же оно называется так чудно? Это же то, что нужно!

— Рафаил объяснял это так, что коли Небесное заклинание указывает на то, как следует поступить, то по сравнению, обратные чары обязаны исходить из обратного места, то есть оттуда, где Пастыря нет — Той Стороны, Что Неведома, потому и заклинание Потустороннее.

— Здесь будто сокрыта какая мораль, да только не угляжу какая. Так что с этими заклинаниями? Почему мы их не применяли раньше?

— Не вышло нужды. Простые Указывающие чары вполне справлялись с поиском колдуна. А оба эти заклинания требуют куда большей подготовки, да и умения также.

— Ты умеешь их применять?

— Коли бы не умел, так и рта бы не раскрыл о них. Но чары требуют сосредоточения.

— Хорошо. Итак, у нас есть два заклинания. С какого начнём?

— Тут отдельная закавыка, — Лука счастливо улыбнулся, как от славной шутки. — Сразу два заклинания применить не выйдет. Коли обращаешься к Пастырю, то на Ту Сторону запроса не выйдет, равно и наоборот. Вместе они не работают. Требуется хотя бы день выдержать, чтобы всё вернуть к начальной ипостаси.

— Значит, придётся делать выбор?

— Да, придётся. Чары, как судьба, любят определённость. Какое заклинание выберем? Я, как сама видишь, склоняюсь к Небесному.

— Не хочется мне уповать на высшие силы, уж от чего я добра не видела, так это от них, будь они небесными или… какими ещё. Но раз уж припала нужда, я за Потустороннее заклинание.

— Вот как? — улыбка сошла с лица монаха.

— Сам подумай, где мы и чем занимаемся? Мы на охоте, на охоте за колдуном. Наше желание изловить его, это просто и понятно. Очень доходчивый запрос, чтобы получить доходчивый ответ. А от Небесных чар мы что получим? Может они укажут, что нам лучше бросить охоту и развернуться домой? Или ещё что-нибудь навроде в таком духе…

— Так, может, стоит развернуться? Вдруг станется так, что дома нас ждут дела не меньшие, а то и бо́льшие?

— Нет, Лука, я так не могу. Я получила наказ, да и ты тоже. Долг для меня стоит на первом месте, и уж коли я должна, то с пути не сдвинусь, пока не исполню, как обязана. Моё служение исполнится до конца, даже ежели оно неверное на взгляд Пастыря. Моя работа — сделать, как велено, а уж Его работа — указать, почему я не права. Каждый при своём деле.

— Что же, спорить не станем. Опробуем Потустороннее заклинание. Пускай, оно укажет путь на Маркела.

— Добро. Что тебе нужно для этого?

Список требуемого оказался не таким большим, но и его хватило, ведь в топях ничего толком не водилось. Луке понадобилось два круга, наполовину заходящих друг в друга. Оба требовалось вычертить в почве так, чтобы заполнить борозды водой, да непременно чистой и кипячённой, чтобы пар шёл. Сами руны следовало обложить травами, не видящими Светила, да непременно свежими, только срезанными. Всё в заклинании должно дышать жизнью.

Пока Лука занимался начертанием рун и кипячением трясиной воды, Ирма искала зелень, произрастающую в темени. Ей повезло, что она нашла папоротники в чахлом леске поблизости. Ещё там нашлись грибы, но Лука потребовал именно растения, грибы бы не подошли. Нарезав папоротники, Ирма поспешила обратно.

На подготовку ушло часа три, не меньше. Лука скрупулёзно нарезал вытянутые растения, чтобы хватило на каждую завитушку. Напоследок, он залил круги крутым паром и после встал в их перекрестье.

Ирма отметила, что раньше чародей не заходил внутрь рунного круга.

Лука стал бормотать свои обычные слова перед любым чародейством и долгое время ничего не происходило. Ирма стала терять терпение, как вдруг ветер переменился.

Кипарисовая роща на краю окоёма зажглась голубыми огнями. Сполохи поднялись выше, и стало очевидно, что это пучки молний, да только они били не с неба наземь, а наоборот, прямо в небо, да притом ещё оставались на месте, выводя в облаках чудные танцы. Обычного грома при том не случилось.

— Это оно? Заклинание сработало?

— Насчёт заклинания не знаю, но ответ мы получили. Ты хотела узнать, где Маркел и вот он там, колдует вовсю…

— Это его чары? Не твои?

— Нет, такое заклинание мне неведомо. Маркел, должно быть, почуял, что я делаю и решил пойти на опережение. Чтобы ни случилось дальше, выбор сделан.

— Что это может быть..? — Ирма хотела получить ответ от монаха, но глаза ей ответили раньше.

Из-под кипарисов стали выходить люди, да не простые. Шли они так, как человеку ходить не пристало. Приглядевшись, Лука, понял, что это вовсе никакие не люди, но мысль не успела уложиться в его голове, как Ирма высказала её:

— Мертвецы!

— Умертвия, — поправил Лука, пытаясь унять дрожь в коленях. — Мертвецы на кладбищах лежат.

— Как нам это поможет?

— Даже не знаю.

Они шли, закутанные в саваны, медленно и торжественно, лишь прибывая в числе. Вот их вышло с пару десятков, а вот уж перевалило за полста. Слабый ветер топей трепал крылья белых одеяний как опавшие листья. Умертвия шли, не сгибаясь и не сжимая мёртвые сухожилия, работая лишь уцелевшими костями. Истлевшие кадавры передвигались неторопливо, но даже камень может пересечь море и умертвия явно намеревались достигнуть холма с живыми людьми.

— Что тебе известно об умертвиях?

— Не так много. Живьём с ними не сталкивались… Много веков. В Писании сказано, что Илии повстречался живой усопший, сосуд, лишённый души, суть пустое тело. Пророк наложил на него руки и тот зашёлся пламенем, отправившись в небытие. Думаю, их нужно разить огнём. От смертного оружия прок едва ли выйдет.

Ирма выпростала лук и натянула тетиву. Стрела вошла в грудь ближайшего умертвия и прошла насквозь. Тот даже не покачнулся. Чёрное лицо осталось бесстрастным.

Лука поразился, насколько тихо продвигались умертвия. Лошади заржали от беспокойства. Они явно хотели убраться подальше со страшного холма, да далеко ли ускачешь в топях в ночи?

— Ах ты, ялдашка падальная! Один раз померла, так за вторым разом пришла?!

Ирма не стала дожидаться смерти, а атаковала умертвия, пока те ещё переставляли негнущиеся конечности по склону. Мечом она сбрила голову ближайшего трупа и тот осел на задки, но остался барахтаться на земле у подножия, не в силах разобраться, в какую сторону ползти.

Скоростью стражница превосходила умертвия, но те брали числом, наступая медленно, на неотвратимо. Повинуясь воле, то ли своей собственной, то ли Маркела, кадавры подняли верхние конечности и стали загораживаться от ударов ратного клинка, продолжая продвигаться дальше. Ирма косила лес рук, но умертвия теснили её. Мало-помалу, она отступала, да и меч, нет-нет, да и застревал в загустевшей плоти и окаменевших костях. Ирма рисковала сломать собственное оружие и остаться с мёртвой толпой с одним только кинжалом.

Лука прикинул, откуда он может взять необходимый огонь и какое заклинание ему может в этом помочь. Как часто бывает, в самый неподходящий момент, все воспоминания выветрились из головы, будто корова языком слизала. Монах слабо ухмыльнулся, представив, как бы потешно здесь выглядела оказавшаяся некстати корова, а потом улыбка сошла с лица. Мысль о рогатых телушках перешла на то, что они едят. Траву. Вот её то здесь как раз и нет, а ведь он может поспособствовать тому, чтобы она здесь проявилась.

Это заклинание очень нравилось настоятелю Рафаилу. Он весьма часто его применял и обучил Луку с Кононом, так что у тех от зубов отскакивали полагающиеся руны. Чары Живого Полога питали зелень вокруг такой силой, что даже чахлая былинка могла вырасти до локтя или даже двух, если повезёт с семенами, спящими в самой земле. В пустыне от этого заклинания помощи ждать не приходилось, но ведь и они не в пустыне, верно? Вокруг полно растений, просто они сокрыты под влагой.

Лучше всего для чар Живого Полога подходил дневной свет, но сейчас у Луки имелось в распоряжении только серебро Месяца. Чародей понадеялся, что большой разницы не выйдет. Никогда ещё прежде он не чертил руны так быстро. Ирма не успела взобраться на верхушку и наполовину, а Лука уже взывал к высшей силе, питающей Тайное учение.

Шорох земли стал знаком монаху, что чары сработали. В подмётки впились тонкие бритвы, и пришлось сместиться. Кони замолчали от изумления и стали двигать копытами, проверяя перевязь на прочность. Лука понадеялся, что крепко вбил кол в хлипкую почву. Ирма в пылу схватки с умертвиями даже не заметила сразу, как что-то стало меняться, а кадавров и вовсе уже ничто удивить не могло.

Влага расступилась, и из земли потянулись упругие ростки. В темени Лука даже не мог точно сказать, что это за диковинная трава с зазубренными зонтиками?

Земля вдруг охнула, будто обрела дар речи на жалкое мгновение и растения пошли в буйство. Стоило моргнуть один раз, как пространство вокруг закрылось обширной травой. Нет, уже не травой, это выходил цельнотелый кустарник и его сила нисколько не убывала.

Вот упало одно умертвие, за ним потянулось второе. Кадавры оказались бессильны против раздвигающихся над головой зонтов.

Луке пришлось и самому поработать посохом, дабы не оказаться в зелёной ловушке. Ирма отступила и ударом освободила коней от перевязи, чтобы усесться верхом и поскакать прочь с холма. Она протянула руку Луке и тот, наскоро похватав их пожитки, взгромоздился за её спиной. После они полетели в ночь.

Лука оглянулся назад и в серебряном свете Месяца разглядел, что холм будто удвоился в длине, да и в боках случилась прибавка.

— Что это за чары такие? — спросила Ирма, когда сердце перестало выскакивать из груди.

— Живой Полог, так они именуются. Вызывают рост зелени. Рафаил при его помощи возделывал сады в монастыре и поблизости от Межручинска.

— Ты решил применить заклинание для сада против врага?

— Коли враг — мёртвое тело, то отчего бы его не поразить жизнью, верно? Илия поборол умертвие огненным касанием, а я сковал их зелёной волной. Считаю, вышло неплохо.

— Неплохо, да. Едва ли Маркел мог ожидать такого…

К слову о чёрте.

Над головой захлопали крылья. Оглядевшись, Лука заметил в свете Месяца исполинского ворона. Оказалось, что колдовскую птицу увидел не только монах.

Две стрелы разом полетели в ночные небеса. Ворон ушёл от одной, но вторая достигла цели, влетела наживую.

Топи огласились скорбным вороным граем, и птица заторопилась убраться как можно скорее от меткой лучницы. Ворон летел прямо, и Ирма ринулась за ним.

Западная Четь производила впечатление. Поначалу Михаилу казалось, что он оказался в медвежьем углу, где-нибудь в удельном владении обнищавшего боярина: пахарские деревушки сплошняком, густые леса с редкими полями. Везде одни и те же безрадостные лица. Но стоило добраться до вотчины князя Георгия, как всё переменилось.

Вблизи от княжеской усадьбы лес повывели большей частью, и взгляд находил бескрайние возделанные пашни, обрамлённые рощами. Бревенчатые избушки, крытые соломой или тёсом здесь отживали своё и всё чаще попадались кирпичные владения с курящимися трубами.

Мельницы махали крыльями-парусами на каждом холме. Даже весенняя грязь, неизменно следовавшая за человеком, покрывала здешние проходы не просто так, а будто бы по указу.

Люди здесь выглядели куда опрятнее, чем не то, что в отдалённых волостях, но даже и в столице, хотя в Ланар тянулись люди ото всех концов, тут и говорить нечего. Но здесь, вблизи от Камень-Клада, чувствовалось, что народ приобщился к хорошей жизни. Люди провожали войско великого князя задумчивыми взглядами, но без насторожения, иные трясли шапками в приветствие. Ребятишки бегали по наливным склонам.

Михаиловы четыре сотни прошли Западную Четь насквозь, с востока, не сходя с ладей. Великий князь сделал короткую передышку в Межручинске и переговорил с Рафаилом, что требовалось по делу, да и своя личная надобность у него тоже имелась.

Старец встретил его в личном саду, закутавшись в медвежью шубу и оперевшись на посох.

Выглядел Рафаил не здраво, лик его покрыла бледность, а глаза выглядели как восковые. Михаилу показалось, что Рафаилу бы лучше в постели отлежаться, чем на стылом воздухе перстом сидеть.

— Здравствуй, великий князь! — настоятель приветствовал Михаила крепко и настойчиво, даже приподнялся над лавкой, отчего рассеялись сомнения в его здравии. — Как сам поживаешь? Как твоё войско? Как дела дома?

— Благодарю, отец Рафаил, за то, что справились. Дела домашние, как всегда идут, как же им не идти? — Михаил стал отвечать с конца для своего удобства. — Не знаешь, как за одну беду взяться, уже вторая осаждает. Войско в полном порядке, добрались безбедственно, хоть и встретили одного странника. Сам я, как подобает, не жалуюсь.

— Добро. Что за странник?

Михаил коротко пересказал о встрече со Стефаном Юстином.

— Как же, давешний знакомец! Выходит, замыслил его капитан со змием бодаться, а что о том слышно? Где он сейчас летает?

— Змий-то? Последнее, что слыхал, отец Рафаил, так то, что в Зимогорье его видали, но то давний слух, может, его там нет уже. Змии племя непостоянное и вблизи от людей долго не живут. Юстин этот так и сказал, что змий то мог прилететь от Мирового Очага.

— Эвона как выдумал! — Рафаил на словах удивился, а в лице никак не переменился. — Мировой Очаг, стало быть…

— Да, поразил меня тот моряк, с его капитаном. Затейливые люди! В сказки верят, хотя сами рабочие люди, хлеб в поте лица добывают и вот как раз таким о сказках думать нечего, да вот, на тебе…

— Оставим змиев со сказками. То дело увлекательное, но ты ведь не по той надобности аж из столицы приплыл? Ты к Георгию? Хочешь снего спросить за то, что он дочь на преемство посадил, не спросясь брата твоего?

— От вас, отец Рафаил, ничего то не скроешь. И да, и нет. Спрос с князя Георгия у короля Павла есть, но спрос этот не так велик, чтобы я к нему самолично ехал. Уж это мы потом утрясём, как полагается. Назначил дочь на преемство, значит, нужда такая есть. Куда больше короля волнует, что на дочь оную покушались и будто бы с целью расшатать кресло под князем Георгием. Король старается без надобности в дела Четей не лезть, это не его вотчина, но как старший из князей, Павел желает разобраться, что в Чети происходит и не нужен ли его догляд, а то, сами видите, отец Рафаил, что в мире деется.

— Мир, каким родился, таким и остался. Что бы в нём не деялось, всё к лучшему. Но я задумку короля Павла понимаю и одобряю. Георгию помощь и в самом деле потребуется.

— Правда, что в покушении два человека вовлечены оказались? И один из них колдун?

— Правда, одного изловили, но уже мёртвого, с него спроса никакого, стало быть. А второй, колдун, обратился вороном и лёту, только его и видели…

— Вороном? Эх-ма… Как же нам его изловить?

— Я по следу колдуна, великий князь, своего ученика пустил. Лукиана, для краткости, Луку. Он у меня способный, колдун ему по плечу, доставит его на суд Георгиев и твой, коли понадобится.

— Вы так уверены в своём ученике?

— Так же сильно, как и в себе. Лука не подведёт. Тем паче, что не один он ушёл по следу колдуна. С ним пошла Георгиева стражница, личная служанка Елизаветина.

— Князь за душегубом бабу отправил? Служанку? Эка потеха… — Михаил так и опешил.

— Ага, отправил, — Рафаил с удовольствием причмокнул. — А ты, что же, думал, великий князь? Что сказки они только про змиев? Нет, у нас здесь на всякого были запасено. Но ты не переживай, Михаил, то не простая служанка, знает с какого конца за меч браться.

— Добро, коли так, но всё же… За колдуном лишь двоих отправили?

— А чего за ним рать посылать? Рать нужна, чтобы дрова ломать, а коли ты на охоте за зверем в обличье человека, сам смекаешь мою и князя задумку?

— Смекаю, но не сказать, чтобы шибко одобряю.

— Ты как колдуна своими очами разглядишь, так сам поймёшь, что дело иначе никак не решить. Ты, может, что ещё спросить хочешь, великий князь?

— Беспокоит меня… — Михаил не знал, как подступится к следующему разговору. — Елизавета, отец Рафаил. Достойна ли она править Четью?

— Четью? А чего ей не править? Добрая земля, сама и добро правится. Ты за правление Елизаветы не переживай, великий князь, оно не завтра начнётся. Успеет ещё наследница обрасти советниками. Но у меня мысль появилась, что ты будто не о том хотел спросить. Тебя будто в Елизавете другое волнует?

— Может и так, но сейчас не будем о том.

— Как пожелаешь, великий князь, воля твоя, но я тебе вот, что скажу, Михаил, ты в правильную сторону путь держишь, не сворачивай и далее. На запад тебе дорога. Нечего тебе мыслями домой возвращаться.

Михаил сошёл со сходней и в голове продолжали звучать эти слова старца. Встречать великого князя вышло, на удивление, совсем немного народа.

Видать, здешние люди не знали, чего ждать от чужого ланарского войска. Слуги князя Георгия, однако, оказались любезны и споро распределили Михаиловы четыре сотни на постой в Камень-кладских стенах, а самого великого князя отвели в княжеский терем.

Город Георгия отстраивался последние три поколения и в крайние десятилетия достиг большого размаха. Ещё отец Георгия ввёл запрет на строительство из бревён али досок внутри городской черты, так что всё тут выкладывали кирпичом. При деде хотели строить каменный город, оттого так и нарекли, но по всей Западной Чети лишь в Зимогорье нашлись залежи строительного камня, а оттуда везти материал волоком выходило чересчур дорого, а по реке Карне — опасно. В ту пору Чети угрожали ещё ремарские набеги. Так и сложилось, что свою столицу князья Клеоны сделали кирпичной, но в Кирпич-клад переименовывать не стали. Благо, что в округе глины имелось в избытке.

Георгий встретил гостя из Ланара, как и подобает хозяину — в собственной палате. Терем у князя вышел просторный, устроенный на пригорке, с трёх концов его омывал ветер, а на четвёртом оставили рощу, да и ту оградой обнесли. Слуг Георгия вышло немного, гридей едва ли сорок наскребётся, хотя Михаил знал, что в Чети имелось большое войско, куда больше того, что он привёз, но выходило, что Георгий войско хоть и имел, но держал не на глазах, али не хотел мозолить великому князю собственной силой. Михаил решил не ломать над этим голову.

Стоило Михаилу войти в белые палаты Георгия, как князь снялся с кресла и пошёл навстречу. Князья обнялись и поцеловались. Михаил справился о здоровье князя и о его домашних. Георгий велел тотчас накрыть на стол, ведь тот уже оказался заранее готов.

— Благодарю за радушие, брат! В пути-дороге не всякий день удавалось попотчевать себя горячей пищей, — Михаил не покривил душой. Стол у хозяина вышел и впрямь добротный. — Всё больше на ладье, да на ледяном берегу привал устраивали. В моих двух полках, кухарей, завелось не так много, так что чем богаты, тем и рады.

— Тебе бы, брат, выгадать недели две, а то и три, тогда бы со льдом не имелось нужды бороться. Берега бы в цвету оказались, да и дичью леса наполнились. Сейчас звери только-только выходят из спячки. Самое то поход устроить, когда весна в полный рост войдёт, сейчас-то зима на убыль пошла, да по ночам ещё пятки кусает.

— Твоя правда, только некогда ждать мне, пока дичь из спячки выйдет. Сам знаешь, дела государевы отложения не терпят. На юге, в хлебном краю бунт всё только усугубляется, да у тебя тут тоже беда народилась, брат. Нападение на твою дочь-преемницу сие есть всё равно, что нападение на тебя самого сиречь атака на власть. Король Павел не может позволить себе невмешательство. От меня потребовали обеспечить твёрдость власти, уж не обессудь.

— Король обжёгся на молоке, да теперь дует на воду? Бунта в моей Чети как на юге не случится. У меня хоть пахари тоже зуб на бояр отрастили, да знают, что у нас здесь либо трудно, либо никак. В днях пути отсюда — Карна, а за ней Ремар, где легионы игносийские стоят. Уж такой враг, что спасу нет. Сейчас пока Игнос разбирается с ремарскими князьями, да ихним королём наречённым, но он как разберётся, то сразу дальше начнёт смотреть, а дальше уже моя вотчина. Ежели мы перед лицом Империи слабость станем показывать, так нас сомнут и не подавятся.

— Вот то-то и оно, что слабости нельзя показывать. Хорошо, что ты про Империю помянул, брат. Есть при короле Павле подозрение, что к нападению на твою дочь причастие имеет игносийский полководец.

— Клавдий? — Георгий насупился.

— Он де сам-лично велел навести шороха в твоих землях, чтобы ты с горя устроил переполох на границах с Ремаром, а коли Ремар считается игносийской землёй, тогда бы оному Клавдию пришлось вмешаться в твою войну и отражать твои нападки на Империю.

— Зачем бы это ему понадобилось?

— Клавдий здесь не сам по себе действует. По наказу ихнего игносийского Сената, так вот оный Сенат урезал полномочия Клавдия сроком и тот срок уже почти на исходе, недолго осталось, а ему до зарезу хочется власть свою продлить, да ремарцев добить.

— Про срок власти, да про ремарцев в такое поверить не трудно. Сие и мне ведомо, но чтобы Клавдий и покушение… — Георгий недоверчиво покачал головой. — Всё, что я слышал о нём склало у меня такое впечатление, что это добрый воин, князь, который и сам в бой выйдет и ратников словом ободрит, да напутствием окажет. Не примечал за ним лиховства, да подлости. Сечи от него можно ожидать, но ножа в спину? Того, что споётся с душегубами, да притом ещё и колдовского семени? Клавдий — добрый рубака и не в обычаях воинов полагаться на чудеса, нет, брат, тяжело мне поверить, что Клавдий мог руку к такому злодеянию приложить.

— Поверить трудно, но так и власть опьянеет, верно, брат? Сам же знаешь, как она много стоит, когда у тебя под рукой верное войско, да земля твоими ногами топтаная. Что человек силой ухватил, то только с силой и отпустит. Клавдий, может, честь и имеет, да против своего Сената чести ему не хватит, да и силы тоже, уж на то ежели. Тут надо хитростью думать, коварством, вот он тебя и хочет втянуть в свой котёл, чтобы ты подсобил ему во власти остаться. Иначе он уберётся отсюда, так и не доделав дела.

— Коли твоя правда, брат, тогда быть войне между мной и Игносом, — молвил Георгий тихо, как на свои мысли отвечая, да Михаил его услышал.

— Вот оттого король Павел меня сюда и направил. Дабы остеречь тебя от войны. За дочь мстить твоё желание всем в столице понятно, но буде резать глотки, сейчас не то время, чтобы затевать войну с Империей. Энелия не готова к войне и не ищет её. Ты как владыка в своей Чети должен то отчётливо понимать.

— То я прекрасно понимаю, брат. Но войны я тоже не ищу. Иногда, вишь ли, она сама тебя находит. Так ты, что же это, Михаил, меня усмирять явился?

— Остерегать, вернее сказать. Моя задача провести догляд за случившимся и обеспечить, чтобы всякий причастный получил по заслугам.

— Это дело доброе. С чего желаешь начать, великий князь?

Михаил пожелал допросить Силу Ярунина, опального боярина, который и раньше выказывал непочтение правлению князя Георгия Клеона, а после того, как в Студийском монастыре нашёлся кинжал его герба, так и вовсе оказался пленником в Камень-Кладе.

Боярина содержали в чистоте и не в узилище, а в горнице с окнами на зарешечённый сад.

— Доброго дня, боярин, тебе ведомо, кто я таков? — Михаил пожелал пообщаться с Яруниным накоротке, без свидетелей.

— Важная птица, коли тебя допустили ко мне. Уж точно не из нашей окрести, — фыркнул боярин. — Одет ты богато, да с дороги. Откуда прибыл, сударь?

— Из столицы, из Ланара.

— С угроз решил начать? Добро.

Михаил обратил внимание, что у боярина срослись меньшие два пальца на правой руке и тот держал её, не скрывая, но и не на самом виду. Князь догадался, что увечье заставляет боярина идти на дерзость, чтобы добиться уважения, а потому замыслил действовать без напора.

— Есть тут у тебя стул лишком, боярин? — Ярунин, к слову сказать, даже и не подумал поднять седалище.

— Для большого гостя из большого города как же не найти? — боярин указал на неприметный табурет в углу. — Тебя хоть как звать, гость?

— Анемподист, — последовал ответ. Михаил поставил табурет напротив носа боярина и взгромоздился поверх. — Я вышним дьяком буду в Челобитном приказе.

— Челобитном? Эвона как… Анемподист, значит? Был у меня служка один такой, Анемподист, я его Дисой звал. Хошь, тебя тоже кликать стану?

—Твои хоромы, твои правила. На мой стол, боярин, легла жалоба от князя Георгия, что ты его власть не уважаешь, подати зажимаешь, да по мелочи всякой голос подымаешь.

— Как же его не подымать, коли Георгий, бестолочь заморская, правит против заведённого порядка? На этой земле мои предки веками жили, коли не дальше, уж сами себе уклад завели, а тут пришли Энелы, так стали свои порядки устанавливать. Ты вот, Диса, сам чьего рода-племени?

— Авьянского, — не моргнув глазом, соврал Михаил. — Но дело здесь не в том, кто из какого корня происходит, а что сейчас деется. Порядок установленный и не моя забота, кто и когда к нему руку приложил. Моя забота, чтобы порядок исполнялся. Общество должно работать, понимаешь, боярин? В Чети княжить поставлен Георгий Клеон, а ты, Сила Ярунин, под ним удельным боярином. Али ты с этим согласен, али нет. Коли нет, подавай жалобу, то как раз по моему приказу.

— Князья Энельские, да и приказы их таковы! — фыркнул Ярунин. — Не стану я ничего написывать, чтобы в столице, за три-девять земель незнамо кто моей судьбой вертел. Мы Авьяны, жизнь – это река, а мы в ней прокладываем путь. Никто в мои паруса дуть не будет!

— На том и кончим разговор? Раз жалобы нет, то и причина для моего вмешательства тоже кончилась, — Михаил сделал вид, что засобирался по своей надобности.

— Погоди, Диса, не торопись, а то успеешь, — Ярунин почесал увечной рукой бровь. — Для приказа твоего у меня жалобы нет, но, может, что ты и поспособствуешь моему сладу с князем.

— Не томи, боярин. Коли сказал начало, так и конец не тяни.

— Помимо его родства, в князе меня гнетёт, что тот не уважает мой исток. Мы, Ярунины, искони поселились на Шип-Острове, там в незапамятные годы поставили крепость Шенскую и сделали то не по прихоти, а по надобности. Мимо Шип-Острова набеги с левого берега часто бывали, закарнийцев, то бишь. Мы так по-Авьянски кличем тех, кто в Ремаре по-Энельски живёт. У них там за рекой порядки суровые, кто кулаком и топором своё не возьмёт, так больше ничем и не пронять. Колена там боевитые, в кровавой купели омытые. Не зря, ох, не зря, их легионы воюют! Поделом им! Но то сейчас, а покуда ни легионов не объявилось, ни Энелов из-за Моря-Океяна, то в Шенской мои родичи сидели, и они спуску закарнийцам не давали. Сколько веков на реке простояли и всё там же стоим? А сейчас что? Приходит князь Георгий и подати с нас снимает аки я соболь и ему шкуру задолжал. По какому-такому праву, с нас, воинов, собирают дань, да ничего взамен не дают? Я бы уразумел, коли Георгиевы гридни сами вместо меня в Шенской встали на стены, так ведь нет же! Как завелось, так и приелось! Всё едино, мои люди там стоят, младшие ветви Ярунинские. Вот зимой у меня в усадьбе хворь приключилась, страшная, чем нам князь помог? Только народ отвадил от Шип-Острова, мол, заразы, чтобы никто не распространил, а по делу, мы едва на запасах дотянули, пока срок хвори не истлел…

— А тебе на кой ляд гридни Георгия в твоей усадьбе? По гербу князя соскучился? Хочешь его каждый день видеть? Я вот тебя трошки послушал, так понимаю теперь, что тебе какую ладонь ни подставь, так ты в неё плюнешь, боярин. То людей князей не даёт, так ты упёрся рогом и по воротам, а коли князь даст людей, так, чую, первым делом заявишь, что твою вотчину осаждают. Скажи, коли, не прав?

— Причина для недовольства у человека всегда должна иметься, Диса. Уж коли он всем в жизни доволен, так пора за священником посылать, да за гробовщиком заодно. Человек должен недовольством жить, стремиться разлад преодолеть, а дальше, как одолеет… Новый разлад выдумать.

— Вижу я, что ты себе беду выдумываешь, кабы она тебе по голове не прилетела. Что там за хворь у тебя приключилась? Я пока одно услышал из тех бед, на которые ты указываешь. А то ты про ремарцев толкуешь, да я что-то не слыхал, чтобы они набег устраивали в последние лета. Как твоя хворь пропала?

— Как появилась, так и пропала. Мановением руки, — боярин показал плавный жест. — Не могу толком объяснить, как сие приключилось. Выглядело это как…

— Наваждение? — подсказал великий князь.

— Знаешь, Диса, пожалуй, что и так, — задумался Ярунин. — Мне Георгий о том же толковал, да я всё больше думал, какую он выгоду с того хочет заиметь? Не верил я в эти бабкины сказки, наветы и прочую муру, но вот зима шла себе, ни зябко, ни сладко, река подо льдом, земля подо сном, да вот сон на людей сошёл. Стали немочью страдать, да такой, что страху оберёшься: укладываются там где стоят, да засыпают сном до того крепким, что не добудишься, хоть режь, хоть факел подноси… Жуткое дело! Кожа каменеет при том, что и не прошибёшь, будто человек внутри пока спит, сам панцирем покрывается аки бабочка коконом, но человек при том не умирает, хоть и не ест по столько-то суток кряду, даже не ходит под себя! Вот что меня больше поразило, как хворь обрывает естественную связь человека с миром. Какая бы беда-лихо не случались, так человек всегда в мире с согласием, хоть бы что происходило, а тут — нет. Тут человек отрезан от мира, как вовне его. Как душа у преставившегося человека отлетает к Пастырю, так и тут то же самое, только у тебя на глазах происходит, всё на виду. Как тебя самого потрогай…

 — Руки при ногах держи, боярин. Хворь приключилась, это я, положим, уразумел. Что ты дальше сделал?

— Когда хворых стало человек с два десятка и то все в разных местах повалились, без всякой связи друг с дружкой, тогда я то Шенскую велел закрыть, поднял мосты, но толку с того — чуть! Зима ведь, лёд на реке, пешком до крепости можно дойти, как по росстани. Тогда я князя и кликнул на свою беду, мыслил, он мне знахарок пришлёт, мои-то совсем негодны оказались, а он просто кругом вокруг Шенской лагерем встал, да никого не пускал по льду. Сам в Камень-Кладе своём остался.

— Дальше что?

— Так мы, при осаде, просидели с седьмицы две, как раз Божич отколядовали, а в окна глядели на княжеские стяги. Новых случаев удвоилось, и я уж думал, грешным делом, что так все и помрём под княжеской опекой, но тут произошла перемена.

— Какая такая перемена?

— Такая, что и не объяснишь. Незнамо как, но в Шенскую пробрался человек один. По говору вроде нашего говорил, да видом ни Энел, ни Авьян.

— А ты их различаешь, что ли?

— А то как же? Ты вот нисколько на Авьяна не похож. И ликом, да говором чистый Энел, хоть сейчас с ушкуя сошёл. А тот, Макарием назвался, да тебе, видать, Диса, Георгий поведал, так вот он будто бы закарнийского корня, да вот только какого племени я не уразумел. Я таких не видел раньше. Чёрен, как медведь в берлоге, лицо, как ножом выструганное, а глаза… Так и целят в печёнку! Я такого хищного народа не видывал, а я уж на самой меже державной сижу! Ко мне такие птицы залетали, что ты в своей столице даже не услыхаешь!

— Как же этот хищник Макарий пробрался мимо людей князей, да твоих, боярин? — Михаил нисколько не переменился, что его ложь про Авьянское родство раскусили, он здесь не для того табурет попирал.

— На крыльях пролетел, не иначе. В моей крепости подземных ходов не завелось. Неоткуда им взяться. Река слева, река справа, вот и все пути. По чести сказать, тогда мне всё равно сталось уже, кто, откуда и почему. Уж хоть бы кто что сделал, а Макарий сделал…

— Он убрал хворь? Как?

— Велел всех хворых собрать в одной зале, обложил её травами какими-то чужими, уж не знаю, где он их достал посередь зимы, нацарапал знаки нелюдские по полу, говорит, мол, от злых духов, да стал окуривать. Запах по крепости пошёл аки от дурмана. Макарий велел все ставни наглухо запереть, так что, почитай, вся моя Шенская надурманилась, насилу выстояли.

— Людям это помогло?

— Людям-то помогло, да только хворь поменяла их.

— Поменяла? Как это понимать, боярин? — Михаил впервые услышал про перемену.

— Они вернулись, да только помнить стали всякое, странное. Будто, пока спали, то в другом мире оказались. Нелюдском. Стали на языке чужом говорить, как по-птичьи. Поведение их переменилось, сердцевину им переделали. Вроде смотришь, тот же человек, которого знаешь больше, чем помнишь, а приглядишься, так ты его впервые видишь. То он старую привычку свою не помнит, то ещё что… Бесовщина, не иначе.

— Гм, а может быть?..

Тут в дверь забарабанили слуги Георгия. Хозяин дома срочно затребовал Михаила к себе. Великий князь подосадовал, что не дали ему докончить допрос Силы Ярунина, да он решил обдумать услышанное, да вернуться к нему позже.

Георгий сидел в кресле ни живой, ни мёртвый. В руках он теребил записки, что соколы приносили.

— Вести какие, брат?

Хозяин дома вздрогнул, словно Михаил мог напугать его.

— Вести, великий князь. Два сообщения пришло. Одно горше другого, даже не знаю, с какого начать.

— Начинай с любого, уж коли рвать, так с мясом.

— Добро. Первое. Нет больше у нас короля Павла. Убили твоего старшего брата. В собственных палатах камнем по голове. Вот уж гибель… — Георгий смотрел на Михаила во все глаза.

Великий князь заулыбался по-глупому, а после обхватил голову руками, да сел наземь, мимо стула. Да так и остался.

Они помолчали с минуту.

— Это что шутка такая? — спросил, наконец, Михаил, когда голос вновь вернулся к нему. — От кого пришло письмо?

— От королевы Софии. Она нынче, видать, заправляет делами в столице, пока в Думе не разберутся.

— Что ещё там писано?

— Писано, понятное дело, чтобы ты возвращался домой. На царствие садиться будешь, я так разумею.

— На царствие? — Михаил поднялся с пола. Ноги едва держали. — На какое такое царствие?

Георгий не ответил.

— А что за второе сообщение?

— А такое, что ты вот от первого на зад опустился, а я от второго тоже самое сделал. Всё никак ноги себе не поверну.

— Что там?

— Война там. К моей границе спешным порядком вышли два легиона. Идут по низу, где моих войск поменьше. Через десять дней выйдут  к Карне и дальше уж сквозь реку…

— Они не могут за кем-то иным идти?

— В той стороне ремарских отрядов нет. Тихие земли. Клавдий уж если в мою сторону стопы направил, то явно к моему порогу заявится.

— Ошибки быть не может? От кого весть пришла, из доверенного источника?

— До крайности. От человека, который за меня костьми ляжет. Ошибки здесь нет. Ты как, Михаил, когда в столицу возвратишься? Сегодня собираться станешь, али обождёшь до утра?

— В столицу? — великому князю вдруг на ум пришли слова старца Рафаила. — Выйдем завтра, да не в столицу. Пойдём к Шипшенску.

— К Шипшенску?! На кой ляд оно тебе?

— Уж коли война идёт, так и встретим её на чужой земле. Перейдём реку первыми и встретим легионы там. Созывай своё войско, брат. Будем воевать. Да, и боярина своего высвободи. Пригодится он нам, чую.

Раненый ворон привёл их к серым курганам. Пустые Топи поросли пепельными холмами. Туманные насыпи шли рядами по обеим сторонам старого тракта, который здесь имелся, хоть и порос адраспаном[1].

— Что это за край? — Лука проводил взглядов пару бледных оленей, ничуть не испугавшихся появившихся всадников. Людей здесь живность не сторонилась.

— Курганник сё, Курганные топи иначе, гибельное место. Во всех смыслах. Здесь сложил свою голову Иглунд, — Ирму, похоже, ничуть не заботила мрачность их положения.

— Волноправец? Эти же места далеко на юге! На другом конце державы…

— Да, путь мы преодолели немалый, но Курганник ещё не самый дальний край. Вот земли, где утыкаешься в непроходимый лес Эгер, там да, чуется край мира, хоть за лесом и должна лежать Степь. У здешних мест дурная слава, не столько от того, что здесь пал Иглунд со многой дружиной, но что здесь людское племя не приживается. Ещё до Пришествия Народа Из-за Моря племена Авьянов здесь, по преданиям, не селились, сохраняли сию землю нетронутой, священной, оставляли своим богам, но у пришедших Энелов имелись свои боги, а потому начхать им на святость Авьянов. Иглунд вёл себя здесь как завоеватель, а потому поплатился головой за дерзость. По слухам, первых карлов одолели даже не сами Авьяны, а некая сила, что дремлет здесь с незапамятных времён.

— В те времена о чарах ещё не ведали. Нигде из известного мира. Рундрева оставались сокрыты в своих подземьях. Едва ли здесь могла жить какая-то сила. В те годы даже Учение едва только-только покинуло Халкидию, а кроме Пророков чудесами никто не владел.

— Я говорю о Старых богах, Лука.

— Старые боги — это выдумка. Пустые истуканы. В них нет никакой силы. Людям надо чему-то поклоняться, есть такая потребность в человеческом разумении, как говорил настоятель Рафаил. В человеке должно жить убеждение, что есть нечто куда более весомое, чем он может постичь, а потому и возникли старые культы числом бессчётным. Первые люди поклонялись стихиям, природному естеству, после духам предков, али каких могучих зверей, а после те духи стали первыми божками, отождествляясь с какой-нибудь стороной людской жизни. Надо человеку получить большой улов, вот он и ставит истукана бога-рыбы и приносит тому жертвы. Если случился улов, значит истукан работает, а ежели нет, значит, гневается истукан за какое-нибудь дело, выдуманное али нет. Так или иначе, вера в человеке подкрепляется. Но это не сущее, не бытующее, выдумка. Нет никаких богов, ни Старых, ни тем паче Новых. Есть лишь один Бог и вот Он как раз силой обладает немалой. А то, что здесь происходило… Так-то всё людских рук дело. Наверняка Авьяны смогли искусить Энелов, что они сведущи в ворожбе или ещё каком хитроумии. Сломить дух врага. Как вишь, Иглунда им сломить получилось, да всё едино, объединение племён под Энельской короной произошло. Не мытьём, так катанием победил Народ Из-за Моря.

— Может оно и так, да только места это всё равно гиблые. Туман здесь круглый год стоит. Я бывала в Курганных топях не единожды, и всякий раз вижу одну и ту же картину. Даже ветер тут не переменяется. Зима здесь не властвует над миром. Ни разу не видела снега в округе, хотя бывало, что и в зимние месяцы езжала. Пока в волостях сугробы лежали, здесь царила всё та же осень. Да не в золото одетая, а, как вишь, ржавчиной поеденная, да тленом.

— Ты встречала здесь врагов али каких нелюдей?

— Люди здесь не живут, Лука. Это точно. Ни добрые, ни лихие. Изредка слышен волчий вой, да волков здесь отродясь не видывали. Уж если кто воет, так точно не зверь. Уханье сов тоже я слышала сама, да птицы здесь тоже редкий гость, им здесь мало чем поживиться.

— Выходит, угроза здесь только на слух воспринимается, а глазами ты её не видела?

— Можно и так сказать, но место всё равно гиблое. Пусть даже оно таким лишь кажется. Не удивительно, что колдун принял в сю сторону.

— Как же далеко он залетел, с перебитым-то крылом…

— Скоро мы его настигнем, чую, он уже рядом. К слову сказать, ты ведь, я помню, заготовил руны на всякий случай? Какие заклинания у тебя наготове?

— Обережное, то, что колдовство гасит поблизости, да Пекловое, тем, которым лешему пятки поджарили.

— Первое — это щит, а второе — это меч. Добро, Лука. А Обережное, к слову сказать, не могло с умертвиями помочь?

— Едва ли. Оно гасит сами чары, само Тайное Учение, а умертвия уже поднялись, заклинание Маркела уже в их костях сидело. Защитные чары тут не окажут воздействия.

— Что же, к каждому замку свой ключик. Есть ещё что-нибудь в закромах?

— Есть ещё Целительное. Заживляет раны, пусть даже и тяжёлые, но не сверх того. Если человек оказался ранен в сердце, печень али в голову, то оно здесь не поможет. Мёртвого не подымешь. Такое только Пастырю под силу.

— Припоминаю, что настоятель применял его как будто во время нападения на пиру. Над Елизаветой он что-то такое совершал, да и надо мной вроде тоже постарался.

— Коли ты плохо помнишь, значит точно оно. Заклинание заживляет ткани, останавливает кровь, но память при этом в урывки превращается. Разумение слабеет, пока чары действуют. Видать, чтобы раненый не скакал егозой, пока Тайное Учение работает. Вообще, когда чары к людям применяешь, то завсегда странные явления происходят. Даже если помочь хочешь, всё равно какой-никакой, но вред нанесёшь.

— Добро, значит, ещё и лечением мы обеспечены. Полный набор. Колдуна нечего опасаться. Считай, что его уже повергли.

— Хорошо бы так, да Маркел наверняка нам припас новых дел. Не зря он нас глубже затягивает вглубь тумана. Живёт здесь нелюдь какой, не иначе.

— Поживём, поглядим.

Лука с Ирмой въехали в сердцевину курганья. Могильные холмы расступились широким кругом, а в середине перстами торчали каменные столпы в два людских роста. Поверху по плитам оказались уложены плиты. Большей частью они валялись на земле разломанные, но некоторые ещё оставались на месте.

— Что это за место, Ирма? — тихонько спросил Лука, шерудя в рукавах, проверяя на месте ли его берестяные заготовки с рунами.

— Хотелось бы ответить, да нечего. Так глубоко в этот край я не забредала. Нужды не имелось, да и по чести сказать, желания тоже. Людей князя здесь покамест не обжилось, а меня только они волнуют…

— Это построили люди, как считаешь? Такой камень весит…

— Люди? Ха! — над верхними плитами объявился человек. — Нынешнему холопскому племени такое не под силу! Вот раньше жили Люди, но сейчас… Один сблёв остался.

Лука впервые встретился лицом к лицу с Маркелом, и колдун производил впечатление далёкое от грозного. Вид он имел худосочный, измождённый, весь в рубище, как с мертвеца снятого, с нечёсаными космами под цвет своих потайных крыльев. В лице ни кровинки, словно с жестяным блюдом пытаешься разговор вести. В глазах — обнажённый гнев.

Ирма не стала рассусоливать и послала колдуну навстречу птичку на ровном древке. Маркел посмотрел на приближающуюся смерть, а после выхватил её рукой, да так и остался со стрелой в руке.

— Благодарю покорно за щедрый дар. Его-то мне и не хватало.

Колдун стукнул стрелой по голенищу в обмотках, а другой рукой стал совершать какие-то знаки, смысл которых ускользнул от Луки, но сердцем чародей понял, что Маркел колдует.

Лука сообразил, что от его Пеклового заклинания толку не станет, ведь колдун заранее занял точку на верхотуре, но оберег он вызвать сумеет. Наскоро развернув нужную бересту, Лука наполнил молитвенными словами руны Тайного Учения и вокруг него простёрся щит, но только лишь вокруг него.

А Маркел, меж тем, целил в Ирму и попал, куда хотел. Кусты адраспана выплюнули тонкие побеги и те стянули стражницу по рукам и ногам, а после стащили с коня. Ирма попробовала отбиваться ножом, но стебли могильника вцепились в неё до того сильно, что никакой людской силы не хватило. Ирма закричала, да адраспан заткнул ей рот.

— Ирма! — Лука попробовал прийти ей на помощь, да побеги стянули кромку его обережного щита, не давая чародею выбраться наружу. Он оказался в собственной скорлупе, как в темнице.

— Тише, жеребчик, успеется ещё наскакаться с кобылкой. Покамест поговорим, — побеги пригвоздили Ирму к могильной плите, служившей входом в чей-то курган. — Кабы ты не разобрался с умертвиями собственным образом, я бы про это заклинание и не вспомнил. Моё, как вишь, вышло сильнее твоего, но тут и травка позабористее, земля злее. Я бы умертвий пожёг огнём, али вовсе на свою сторону перетянул, они же без разумения, служат тому, у кого кнут в руке, но и кандалы из зелени — тоже задумка занятная. Больше против живых, правда, но и умертвий ты охолонул, моё почтение.

— Я могу и не такое провернуть… — Лука не хотел вести разговор с душегубом, да, видимо, следовало время потянуть, прежде чем светлая мысль найдёт дорогу в его голову. На Ирму надеяться нечего, её колдун стреножил надёжно.

— Не можешь, — Маркел капал елеем. — Покамест не можешь. Знаний тебе не хватит со мной бодаться. Вы в своём монастыре на одном древе сидеть, а я обошёл их с три десятка. Такие места видывал, что ты даже вообразить не можешь, такой силы коснулся, что тебе и не снилась.

— Не больно-то тебе эта сила пригодилась, коли мы тебя вдвоём загнали в глухомань.

— Ой ли, так уж и загнали? Вдруг это я вас на хвосте приволок, куда мне потребно? Помочь вам здесь некому, ни князя, ни Рафаила здесь ты не найдёшь. Ближайший живой человек в десятке вёрст, да и тот мне служит. Мы тут с вам накоротке, так что теперь мне очень даже сподручно с вами разделаться двумя.

— Что-то твои силы не сподобились тебе помочь, когда следовало княжну Елизавету убить. Не смог ты дело докончить начатое, Маркел.

— Тебе и имя моё ведомо, значит? Да ничего, у меня их что перьев. Что до княжны, то чего я хотел достичь, твоего ума не касается. Я получил, что мне надобно. Дело, мной начатое, продолжается и оно завершится именно так, как мне потребно.

— А что до испытаний, что ты нам насыпал на пути? Леший, тати путевые, бегство по всем пустыням, умертвия эти… Для чего это всё? Всё это нами пройдено оказалось.

— Испытания, чтобы поглядеть, чего ты стоишь, монашек, а стоишь ты немного, но за мной, надо же пришёл, так что уж не совсем увалень. Толк от тебя будет.

— Какого толка ты от меня хочешь, Маркел?

— Сперва, ты мне своё имя назови, монашек, а то ты мое кликаешь, но я твоё — ни разу. Несправедливость выходит.

— Справедливости ищешь? Она есть только на Небесах. В смертной жизни за справедливость ты будешь только бороться, да сломаешься на полпути.

— Вот она ваша илианская софистика! Всё только называетесь добрыми людьми, а на деле — подлость и миражи. Всё к своей выгоде поворачиваете людское колено, какому бы божку не кланялись. Одним миром мазаны, что те — Старые, что вы — Пастырные, но это ничего. Скоро это прекратится. Скоро у вас будут Новые боги и новая справедливость взамен старой лжи.

— Ты что же это, Маркел, решил Пастыря подвинуть? Эка махнул! Первым решил стать? Сдюжишь ли?

Колдун ответил взмахом ладони, и стебли адраспана растянули Ирму как на кресте. Лицо стражницы исказилось мукой и зашлось в немом крике: сил у неё оставалось лишь чуть.

— Отпусти её, злодей! — Луке пришло на ум попросту забить Маркела посохом, вот только, как к нему забраться, он-то, поди, на крыльях на каменном круге очутился.

— Отпущу, она мне без надобности. Всего лишь человек, при том, не самый годный. Отпущу, ежели ты пойдёшь со мной, Лука из Каланграда. Отпущу, ежели ты станешь моим учеником и примешь вселенскую мудрость. Поклянись в верности моему учению!

— Рад бы, да клясться я только Пастырю приучен, перед Ним ответ держу, и держать продолжу. Что же ты словом кривил, что моего имени не знаешь? Ещё из какого места я родом, тоже ведаешь? Таким ты, значит, учителем себя замыслил? Вселенскую мудрость предлагаешь? По мне так, от тебя веет вселенской подлостью! Не быть мне твоим учеником, мой учитель — настоятель Рафаил. Он же меня именем и нарёк.

— Не Рафаил твоё имя выдумал, — с неожиданным пылом возразил колдун. — Ни он, никакой другой священник. Имя тебе от матери досталось, пока отец твой в море серебро добывал.

— Ты, значит, ещё и о родителях моих ведаешь? — Лука ощутил прилив невиданной ранее злости. Ему захотелось, чтобы Маркела не стало. Ложь о родителях заставила монаха повернуться к гневу и хуже того, предаться ему. Ещё не бывало прежде, чтобы Лука мог желать смерти человеку, пусть даже такому поганому, как колдун. — Что ещё хорошего расскажешь? Елея мало полил!

— Вижу, что ты покамест не готов. Мало тебя жизнь помотала, не готов ты принять моё учение, но это ничего. Ещё мы встретимся. Моя работа на сей час закончена в этой юдоли, пора идти в следующую, но скоро я возвращусь, когда дела примут нужный оборот, а это произойдёт уже близко… Уже происходит.

— Кто же тебя отпустит, Маркел? Твоё крыло перебито! На своих двоих собрался бежать? Далеко ли ты убежишь от меня?

— Мне от тебя бегать недосуг, Лука. Это ты за мной всю жизнь будешь гоняться, да убеждать, что моё учение тебе — игрушка. Ты мне не соперник, монашек, пока ты знак Пастырский носишь, так, вша. Вы, люди, много мните, да мало можете. Тебе и не вообразить, какие силы мне подчиняются, а ещё бо́льшие стоят за моей спиной. Лишь твой настоятель узрел истину, да побоялся тебе открыть, видать, уже и не откроет. Придётся тебе самому до всего доходить своим умом, ежели хватит того ума.

— Надоел мне твой разговор, Маркел. Пора нам кончать дело. Высвободи Ирму, да сдайся по-хорошему, иначе мне придётся самому всё сделать.

— С большой радостью посмотрел бы на твои потуги, монашек, да ветер молвит, что близится моё избавление. Сам послушай, коли не веришь!

Воздух и впрямь пришёл в движение. В обычное время Луке бы показалось, что поднялся урагану, но сейчас откуда бы ему взяться? Почудился звук, как от удара мокрой простыни на жерди. Хлопали крылья, да вот только где?

— Узри же вселенскую мудрость, монашек! Да то только лишь крупица её…

Над головой у Луки застыл Змий.

Его крылья, размера необъятного, мерно подгребали воздух под себя, но вот Змий укоротил ход крыльев и плавно опустился наземь, за каменным кругом. Змеиная голова, поросшая роговиной, опустилась к колдуну, и тот забрался на загривок чудища, что на твою кобылу.

— Бывай, монашек, и помни, мы ещё свидимся. А тебе, прислужница, коли ещё раз будешь в меня стрелы пускать, руки с ногами местами поменяю!

Змий поднялся и убрался восвояси. Только его и видели.

Стебли могильной травы ослабли, и Ирма рухнула в основание кургана. Она еле дышала. Адраспан перекрутил ей жилы не хуже пары быков.

— Что видели мои глаза? — у Ирмы зуб на зуб не попадал.

— Хотел бы я сам это знать, что видели мои глаза, но это Змий, иного не дано. Ещё одна быль вернулась к жизни. Теперь нам с этим жить. Ты сможешь подняться?

— Не думаю. Колдун вывернул мне конечности, аки на шибенице растянул. Ни подняться, ни стоять не смогу.

— Сейчас сообразим тебе лекарство. Адраспан тебя увечил, пусть он же и вылечит. Я помню, как из него сделать снадобье от боли. В седле сидеть сможешь. Но сперва займёмся вправлением твоих костей. Тут тебе придётся мне подсобить. Таким я не занимался ранее.

— Куда мы поедем дальше? Колдуна не добыли… Ещё и Змий этот. Кругом не досмотрели. Что мы скажем князю?

— То и скажем, Ирма, что загнали колдуна в глухомань, да тот верхом на Змие улетел.

— Как в сказке?

— Именно, что как в сказке. А ежели князь нам не поверит, так сам дураком выйдет. Маркел ещё себя покажет, я уверен. Такой человек подлость свою не бросит. Нам ещё выпадет время с ним встретиться. Тогда мы будем готовы. Тогда Маркел ответит за всё своё зло.

[1] Также известен, как Гармала обыкновенная или Могильник.

София сидела подле окна и вслушивалась в звуки на площади. Там собирались несколько тысяч человек, чтобы спешно выйти из города навстречу войне.

В дверь поскреблись.

— Войдите! — железа в голосе королевы в последние стало только больше.

В палату забрался Лихуд с виноватым выражением лица, но глазами плутовато шарил по углам.

— Сказывай, отец Фома, коли есть что.

— Королева, разбирательство по тому, что случилось в палатах Думы с вашим мужем…

— С убийством короля.

— Верно, короля, так вот, разбирательство указало виновных. Это оказалась кучка пришлых. Голытьба из-под Обруча, удельные пахари.

— Как они оказались в столице?

— Бунт Гривы заставил Обручевских бояр лишку поднять подати, дабы вспомочь Ружинскому. Часть выказали недовольство и Обручевские согнали их с земли, а наделы отмежевали в пользу других хозяев, кто выказал уважение.

— До Обруча боле двухсот вёрст, коли я верно карту помню. Они, что же, всё это одолели?

— Прошли с хлебными обозами, да, королева.

— Велите закрыть ворота для бродяг. Отныне Ланар только для его жителей, да бояр со служилыми людьми. Купцам введите мыт, но не слишком тяжёлый, лишь бы мелочь всякую отвадить.

— Я… не…

— Кончай мямлить, отец Форма.

— Королева, я не располагаю властью указывать городской власти. Собственно, коренной вопрос состоит в том, что кто нынче ей располагает? Покамест короля нет, в Ланаре и Энелии, как таковой управляет Дума, Приказы…

— Бояре, то бишь?

— Всё верно, королева.

— Как мы с тобой кончим, отец Фома, то вызови мне дьяка Капацына, потолкуем с ним, а хотя лучше укажи, где он сам сейчас, сама к нему наведаюсь. Гордость позволит.

— Уместно ли, королева, в вашем положении?.. — Лихуд погладил глазами увеличившийся за последние недели живот Софии.

— В моём положении — более, чем уместно обеспечить будущее своему потомству, и я его обеспечу, вот увидишь, отец Фома. Что сделали с убийцами короля Павла?

— Боярин Туровский обстоятельно допросил тех, кто бесчинствовал на площади, определил десятка два самых отъявленных и повесил шесть или семь из числа тех, что бросались камнями в окна Думского терема.

— Так шесть или семь?

— По-моему, вроде бы шесть, над седьмым боярин ещё думал, королева.

— Нашёл время думать, разбойник. Их повесили не на площади? Отчего?

— Туровский вздёрнул убийц короля в своих палатах, в темницах, точнее, дабы показать урок оставшимся.

— Добро. А что они кричали, когда убивали короля? Что-то там про Веру? Будто бы убивают её врагов, так?

— Так, королева. В народе, в части его крепится убеждение, что беды, происходящее ныне в державе исходят из того, что Пастырь гневается на народ. Люди винят в бедах власть, бояр, коли быть точным.

— Винят бояр, а убили короля и теперь вся власть у горстки… Твои ученики ведь этому потворствуют? Клянут Ружинских и их сподвижников?

— Всё так, королева, моя вина, но мне казалось, что мы достигли в сём вопросе… — Лихуд стал лебезить.

— Тебе только казалось! — отрезала София. — Покойный король Павел оставался первейшим защитников Веры и самим щитом Пастыря. Я хочу, чтобы сегодня же об этом знали на всех углах. А завтра об этом пускай говорят по городам и весям. Всюду, куда дотягивается твоя рука, отец Фома. Король Павел Некрид погиб за Веру, это ясно?

— Со всей отчетливостью, королева, приступим сей же час.

— Погоди. Дополни ещё так. Ежели король — щит Веры, то и всякий продолжатель его дела, также оным щитом является. Обеспечим преемство. Сделаем королевскую власть небесной.

— Это дело угодное, но для подобного хорошо бы испросить мнение митрополита. Его высокопреосвященство Илларион нашему положению безмерно сочувствует, но станет ли он сочетать королевскую власть и власть Пастыря? Ежели митрополия выступит против…

— То не твоя забота, отец Фома. Ты делай, как велено. Сперва разберёмся с боярами, после уже и до митрополии доберёмся. Никого не оставим без догляда. Что там с Михаилом есть от него вести? Он уже на пути домой?

— Сокола из Камень-Клада от князей ещё не случилось. Но мои дьяки передают, что Георгий требует войско со своих бояр.

— Войско?! На кого он собрался идти? Уж не на Ланар ли?

— К тому есть опасения, королева, сие верно, но есть неясные вести, что де на Западную Четь надвигаются легионы. Будто бы вторжение намечается.

— Значит, Георгий собирается вотчину свою защищать? Добро, коли так. Приглядывай за его Четью. Если на князя нападёт Империя, то мы используем это к своей выгоде. Михаил, видать, решил остаться при Георгии?

— По всей видимости.

— В его природе! — фыркнула София. — Как вышел ребёнком, так и остался. Будет жилы рвать за корону, но на троне у него нет усердия сидеть. Что же, нам же лучше… Так, отец Фома, подготовь мне ещё кое-что. Воззвание. Для простого люда. Пусть записываются в Павловское ополчение. Создадим войско в честь Короля-Защитника. Коли нам Империя угрожает, значит, пора защищать Энелию. А вспоможение на то войско пусть окажут купцы. У бояр денег не проси. Хватит королевской власти побираться перед боярами. Понадобится, сами возьмём. А теперь сказывай, где найти дьяка?

Капацын оказался в делах, как и всегда, но не в своих палатах, а в Бронном приказе. Боярина Андрея Ружинского никто не видел со дня убийства короля Павла, а его дела отложения не терпели. Олега Ружинского также пропал след после его бегства из-под Холмицы. Ходил слух, что он с остатками войска заперся в своей усадьбе, но там отдыхало лишь войско, а пребывал ли там сам боярин — вот вопрос? Понемногу все стали задаваться вопросами, что сталось с братьями Ружинскими.

— Пётр Алексеевич, я погляжу весь в заботах? — появление Софии вызвало переполох в приказе, но дьяки недолго отлынивали от работы, чуть погодя вернулись к пересчёту государева добра и жалований служилым людям.

— Моя королева, сейчас не урочный час. Демьян Красный затребовал снаряжения для десяти пеших полков и двух — конных. Это почти две с половиной душ. Пришлось выдать ему всё, что имелось. Людей тоже едва осталось. Мастера с ног сбиваются, пополняя запасы приказа, да набор хромает. Столица сейчас раздета, коли не сказать хуже, а ежели Красный не одолеет бунт с тем, что у него ныне имеется, тогда всю казну придётся отдавать на войну.

— Всю казну не отдавай, Пётр Алексеевич, слышал, поди, что Игнос с Ремара на нас переключился? На западе скоро всполохнёт. Там тоже королевский пригляд понадобится.

Думский дьяк замер с грамотами в руках, да едва их не разорвал от злости, но сдержался.

— Как будто проклял кто!

— А оно и есть проклятие, Пётр Алексеевич. Бремя властное, бремя королевское! Каждый день новое испытание и не знаешь, какое будет горшим. Я к тебе тоже не просто так, а с надобностью.

— Какой же?

— С надобностью определить, кто наследовать будет королю Павлу.

Пётр поймал себя на мысли, что не задумывался об этом. В его голове Павел всё ещё оставался королём. Пусть даже и мёртвым.

— Великий князь Михаил, со всей очевидностью.

— Михаил-то сейчас далече, готовится отражать наступление Игносийское, кровь за державу готовится проливать, а вот домой, в столицу у него нет желания ехать.

— Я здесь не помощник, моя королева. Я великому князю не указ. Ежели он решил оставаться в Чети, то быть посему. Вы могли бы, как его сноха вызвать его в Ланар. Как он подчинится, я не могу сказать? Зная Михаила и представляя, что может произойти в Западной Чети в ближайшее время, могу предположить, что он ответит отказом.

— Значит, Энелия должна оставаться без короля? Во время бунта? Во время угрозы от Империи? Кто должен бдить за державой?

— Хотел бы я знать ответ на этот вопрос, моя королева, да не в моей власти то… Михаил в отлучке, наследник Павла ещё в вашем животе, так что…

— Пускай Дума соберётся и определит, кто будет местоблюстителем, пока Михаил не возвратится в Ланар.

— Дума, моя королева? Но у Думы таких полномочий нет. Дума при короле бытует, советует ему, приговоряет его указы, а коли короля нет…

— Пусть тогда Дума сделает нового короля! Разве бояре не для того существуют, дабы опорой служить державе?

— Бояре лишь одна из опор, моя королева, но, пожалуй, в нашем положении это выйдет лучший выбор. Кого бы вы посоветовали блюсти место? У нас есть бояре весьма достойные и в числе…

— Никаких бояр! — отрезала королева.

— Но…

— Никаких бояр, я сказала! — с нажимом повторила королева. — Коли требуется выбирать, так пусть выберут из числа родичей короля, из князей, сообразно.

— Нынче все князья в Четях, моя королева. Все на княжении. Это потребует времени, коли всех созывать или токмо часть.

— Никого не понадобится созывать. В столице наличествует человек княжеского рода.

— Кто же это? — дьяк сполошно обратился к недавним сообщениям. Неужели он пропустил приезд удельного владыки?

— Можешь не гадать, Пётр Алексеевич, не сообразишь. Так, коли помнишь, король наш Павел, дед моего мужа, слыл сладострастником, охоч вышел до девичьих прелестей. В том тайны не имелось, хоть о том не говорили за столом, но все знали. По миру и сейчас бродят потомки его внебрачных смешений.

— Это дело известное, моя королева. У короля Павла-деда вышло шестнадцать сыновей и вдвое больше дочерей, из тех, кого вы обозначили как потомков внебрачных сношений. Никого не признали ни открыто, ни по грамоте. Дочерей выдали замуж за мелких бояр или купцов вдали от Ланара, а сыновей отдали служить в полки на границах. Многие так и не узнали, что они королевского древа, пусть и сумеречных ветвей. О том тогдашняя Дума позаботилась. Бояре Гагарины расстарались вовсю, чтобы прикрыть позор старого Павла…

— Ты многое знаешь, Пётр Алексеевич, да не всё ведаешь. Бояре Гагарины кое-кого упустили. Павел-то сам не торопился докладывать своим слугам, где и с кем он греховодил. Случалось, что проблески совести в королевской душе заставляли его самого решать вопросы, да делал он это сикось-накось, от неумения. Короли, вишь ли, не приучены грязь полоскать. Бывал Павел-дед и у Ряполовских, тогда они ещё сиживали в Думе и выглядели куда крепче, чем сейчас. О том есть записи в летописи их усадьбы, отец Фома меня снабдил копией, можешь ознакомиться, коли нужда встанет.

— В такое поверить нужды нет. Что король гащивал у своих ближайших бояр — сие совершенно естественное дело, — в груди у дьяка возникло смутное чувство надвигающейся угрозы, как нож к горлу приставили.

— Естественное-то оно естественное, только всякое естество меру знает. Ты ведь уже догадался, Пётр Алексеевич, о чём я тебе намекнуть хочу?

— По чести сказать, так не слишком, моя королева.

— Не хотелось в лоб говорит, да видать придётся. Ты никогда не задумывался, Пётр Алексеевич, на какое вспоможение твой отец выкупился от Ряполовских, да переехал в Ланар, ещё и лавку здесь открыл?

— Упорно трудился, вот и выбился в люди, — дьяк оставался невозмутимым, хоть это и давалось с трудом.

— Упорно, значит? А на это ты что скажешь? — София выпростала из плаща свёрнутую грамоту и положила на дьяческий стол. — Накось, полюбуйся.

Пётр поднёс грамоту к свету и прочитал указ, писанный более сорока лет назад со слов короля Павла-деда о выделении его, Петра, отцу суммы, внушительной настолько, что у дьяка заныло под лопаткой от подобного расточительства. Пётр повертел грамоту в руках и не нашёл на ней отметин подделки: указ имел подлинность.

— Это копия. Оригинал, надо думать, у твоего отца хранился. Он тебе не показывал? — легко спросила София. По её губам блуждала мечтательная улыбка.

— Не показывал, — тихо ответил дьяк. В его душе мир рвался на части.

— Как вишь, Пётр Алексеевич, не просто так твой отец перебрался в стольный город Ланар. Не просто так и тебя отправили на обучение в Студийский монастырь, да вывели в люди и посадили в палаты княжеские. Ты ведь ещё и другом королю Павлу числился, пожалуй, что, окромя тебя, у него не с кем и поговорить по душам. Коли меня не считать, то есть. Павел водил дружбу со многими, но с тобой — особенно близко. Теперь понимаешь почему?

— Он бы мне сказал… Не могу поверить в это!

— Не можешь или не хочешь? Да и зачем бы ему это говорить тебе, Пётр Алексеевич? Чтобы это изменило?

С улицы раздался неясный шум, как на базаре, только за окном шла не торговая часть, а служилая. Дьяк и ухом не повёл, а вот София вздрогнула и сполошно высунулась наружу.

— Может статься, что и ничего, но вопрос о своём родстве — это вопрос коренной. О таком человеке знать полагается.

— Человеку? Быть может, человеку, что и полагается, — София оторвалась от окна, улыбки на лице как ни бывало. — Да только ты не просто человек. Ты думский дьяк, Пётр Алексеевич. На твоих плечах лежит такая ноша, что и в былинах богатыри не нашивали, а ведь они горы, бывало, переменяли, а ты можешь не просто гору сдвинуть, саму землю-матушку на ладонь возьмёшь.

— Мёда вы не жалеете, моя королева, да только не для моего холопского рта тот мёд. Чего вам надобно? Говорите напрямки.

— Я собираюсь созвать Думу. Прямо сейчас. Сообщения уже разосланы. Там я представлю эту грамоту, которую ты от носа оторвать не можешь. Расскажу, что ты внук короля Павла-деда и, сообразно, двоюродный брат почившего короля Павла, а значит, тебя, Пётр Алексеевич, следует признать княжеского сословия и назначить блюстителем на королевском месте, пока Михаил, блудная душа, не изволит явиться в столицу и не принять бразды правления как полагается.

— Тут есть одна закавыка, хоть образ мысли у вас и стройный, моя королева, но я не княжеского сословия. Мало родиться из королевского семени, надобно родиться так, чтобы король заявил о тебе. Доказательства у вас есть, моя королева, и достаточные, да только королевское место — тоже не игрушка. За него и воевать не грех. Утром я проснулся сыном лавочника и внуком пахаря, а сейчас вы меня превратили в незаконнорождённого, человека без отцовского имени, без признанного корня. Я стал менее, чем никто.

— Тебе королевское признание потребно? Я тебе обеспечу, Пётр Алексеевич, законность. Король Павел почил и не сможет тебя признать как брата, но у нас есть митрополит Илларион и в его мочи обеспечить тебе законность. Его слово стоит куда выше, чем требуется.

— С чего бы митрополиту давать мне признание? Я ему не тётка, чтобы…

Дьяк не успел договорить, ибо за стеной палаты не иначе печь разорвало. Грохот стал такой, как в грозу, кабы те научились в терема заходить.

Застучали сапоги, зазвучали окрики служилых людей, а после всё смолкло. Лишь стук посоха о пол разрывал тишину. Дьяк не заметил, как в руке у королевы появился тонкий кинжал.

— Чтоб меня чёрт забрал, я помню, кто это…

— Кто же?

Пётр не успел ответить, ибо дверь в палату едва не сорвало с петель и с нестерпимым светом и разрывающим гамом к нему вошёл старец в чёрных одеяниях. Посох он закинул на плечи и остукивал им стены, пока проходил мимо.

— С хлебосольством в стольном городе нынче не торопятся? — Рафаил выглядел добродушно, да глаза его метали молнии не хуже тех, которыми он себе дорогу прокладывал. — Петруша, расскажи, будь так добр, чего это меня на каждом углу пущать не хотели, да смотрят как на собаку? Уж по мне не видать Знака илианского? В лицо, могу принять, меня не узнать, но уж не признать священника, такого в Энелии ещё не случалось. Вдовствующая королева, моё почтение, стало быть.

— Наставник Рафаил? — севшим голосом заговорил дьяк, но быстро поправился. — Прошу простить покорнейше за хлопоты…

В палату влетела троица слуг с ратными мечами наголо с ошарашенными лицами. Пётр цыкнул на тех, и слуги тотчас убрались.

— Так об чём это, то бишь, я… Ах да, стража на углах! То меры против бунта. Всех пришлых и подозрительных велено опрашивать с острасткой. Сами понимаете, наставник, убийство короля заставляет действовать рьяно, вот люди и стараются.

— Старание хорошо, коли впрок идёт, а коли старанием дурные головы увлекаются, так всё только беды множить, но да ладно, вижу, что не со зла вы стражей обложились, как медведь в берлоге.

— Позвольте, настоятель… Вы, что же, это прорвались с боем в государевы палаты? — София возобладала над изумлением и вернула кинжал в складки платья.

— Можно и так назвать, королева, но я бы предпочёл не прорываться, так что пришлось действовать сообразно обстоятельствам.

— Но как… Как вы добрались так скоро? Из монастыря путь долгий.

— Не дольше, чем плывёт струг. Вы за мной посылали, а я как услыхал, что короля убили, так поспешил со всех ног. Или вёсел, как поглядеть. Так или иначе, причина для спешки у меня имелась.

— Вот бы наши войска умели так спешить.

— Служилый человек к битве никогда не опоздает. Лучше объясните-ка мне, судари, что это у вас лица такие квёлые? Неужто по королю горюете? Королева, могу принять вашу скорбь, но ты, Петруша, чего как рыба из проруби?

— Да вот, всё дела государевы не отпускают. Тяжело без короля в державе, вот и королева выдумала, что неплохо бы меня на трон посадить, пока Михаил в отлучке.

— Вот как, Петруша, тебя на место королевское? — Рафаил воззрился на Софию. — Интересная забава, бояре, надо думать, о такой выдумке ещё не в курсе? Иначе бы мы сейчас по щиколотку в крови стояли.

— А на что нам бояре? — дёрнула плечом королева. — Что они могут?

— Что может человек, то ведает только человек. О том не будем. Я, признаться, сам думал, что во главе Энелии требуется муж особого склада и на тебя тоже, Петруша, подумывал, что ты и опытом, и воспитанием очень походишь на того, кто державу в трудный час выручит, да вот согласных на твое назначение выйдет немного.

— Есть грамота, настоятель, из которой следует, что…

— Что Петруша в родстве с почившим королём, здесь для меня открытий немного.

— Видать, о том вся Энелия знала, окромя меня.

— Положим, не вся, а те, кому такое знать по статуту положено. Схожесть у вас есть, Петруша, с покойником. Вас рядом поставь и не сразу разберёшь, кто где. Чудно, что ты сам не обратил внимания.

— Обратил, да только его и обратил. У меня и в мыслях не могло возникнуть, что мы с ним родичи… Как это вообще возможно?

— Раз случилось, значит, возможно. О том опосля на досуге обдумаешь, а сейчас нам следует сообразить, как тебя на трон разместить.

— Мне бы не хотелось, настоятель, чтобы…

— Чтобы я участие в ваших сговорах принимал? Мне оно тоже ни к чему, королева. Я бы и сам предпочёл у себя в собственном саду свой век дожить, да вот беда, стоит только присесть, как сразу то потоп, то пожар. Грамота у вас есть, положим, но одной грамотки маловато выйти, чтобы на святое место сесть, для такого надо куда больше смочь. Вам требуется признание митрополита, оно у вас есть?

— Добудем, за тем дело не станет, настоятель.

— Добро, что так уверенно говорите, королева. Вышло бы грустно, кабы в вас стержня не оказалось. Оно вам пригодится и скорее, чем вам кажется. Ещё наследника не успеете доносить. А бояре? Чем вы их умаслите? Вам нужна поддержка Думы. Красные, Гагарины, Туровские, да Ружинские — первые семьи в державе. Без их согласия нечего и рта разевать на королевство. Впрочем, я слыхал на пристани, что Ружинские пропали, оба брата? Сие так, Петруша?

— Коли вы заметили, наставник, мы сейчас в Бронном приказе. Я делами боярина Андрея ведаю, пока он в отлучке… Неизвестно насколько.

— Видать, надолго, — крякнул Рафаил. — Стало быть, Ружинские из власти вышли. Остаются Красный, Гагарин, Туровский. Как их поддержку обеспечите?

— Боярин Семён отправил сына Демьяна только что во главе войска. Против бунтовщиков Гривы всяко может случиться. Красному я могу скрепить, что его положение в державе увеличится. Земли Ружинских можно ему обещать, но не слишком много, иначе на шею сядет. Боярин человек честолюбивый, прибытка не сторонится.

— Вот ты уже мыслишь, как государь, Петруша! Думаешь, как слуг собственных подкупить. Добро. Слуга любит, когда господская рука его ласкает. Что с Гагариным?

— У боярина Бориса есть сын незаконный. Он как раз сейчас в войске Демьяна Красного. Поди уже выступил из Ланара. Я могу обеспечить его признанием и отеческими вольностями. У Гагарина сыновей нет законных, так что у него одна надежда род продлить, чтобы его Даниила побочного король признал.

— Выходит, рука об руку ударит? Боярин тебя признает, а ты его сына? Звучит, как купчая на крепость.

— Звучит паскудно, но боярин согласится. Уж слишком рьяно он Даниила в люди двигает. Сам-то признать не может, стесняется греха, но коли король признает или его блюститель, так иное дело. Гагарин будет с нами.

— Добро. А Туровский? Этот лиходей ещё прикладывается к бутыли?

— Пьёт по-чёрному, затевает драки, жалобы на его похабное поведение всякий день сыплются. В остальном нареканий нет.

— Ты не думал его заменить?

— Думаю каждый день, да король его терпел и нам велел. Боярин Степан — человек скверного склада, но дело своё знает. С ним не забалуешь. Ежели кто в округе начинает лиходеить, так он тотчас излавливает. Подобное к подобному липнет, оно не иначе.

— Добро, Степан — старый греховодник, к таким у меня подход имеется. Обговорю с ним твою посадку.

— Осталось вам, наставник, обговорить посадку со мной самим.

— Ты, Петруша, ещё не свыкся с мыслью, что кроме тебя некому?

— Бросьте, наставник, у нас держава не на два вершка. Людей в ней хватает. Чтобы трон седалищем подпирать извилин в голове много у кого достанет. Любого боярина возьми, хоть бы и скверного — готовый государь!

— Никаких бояр!

— Как скажете, моя королева. Хотя я не возьму в толк вашу неприязнь к боярскому сословию, но да дело ваше… Однако же вам следует учесть, что я не хочу садиться на трон. Тем паче, надолго. Лишь до возвращения Михаила.

Рафаил помолчал.

— А ежели оно не скоро случится? Об этом ты не подумал, Петруша?

— Буду тщиться вернуть великого князя на его законное место всеми силами. Сейчас первоочерёдно рассеять бунт Елизара Гривы — сие первая угроза Энелии. Второе — угроза со стороны Клавдия. В его руках мощь сильная, но сие лишь мощь нескольких легионов, а не всего Игноса. Империя на нас не идёт, а токмо один лишь слуга. Ежели мы правильно кинем кости, то император сам против своего слуги ополчится.

— Как бы ты раскидал свои кости, коли бы они оказались в твоей руке, Петруша?

— Следует отправить послов в Игнос. Со всеми почестями, как подобает. Отправить людей сметливых в чужеземной, имперской культуре, но в то же время уверенных в своём энелианстве. Тех, кто не оробеет перед царским величием и не прогнётся перед оным же гневом. Для краткости, следует отправить того, кто и словом и делом умеет показать себя, дабы зародить в императоре уважение к нашей державе. Зародить в них мысль, что союз с Энелией для Вечного города — вещь куда более нужная, чем война.

— Выгоду хочешь дать игносийцам? Умаслить тысячелетнего зверя? Неплохо придумать, Петруша, сие может и сработать, коли выбрать верных людей.

— Следует отправить тех, кого не жалко потерять, Пётр Алексеевич. В Игносе их могут принять мечом в грудь.

— Этого тоже отнимать нельзя, стало быть. Есть мысли, кого следует отправить в посольство?

— Есть у меня один человек, Петруша. Как раз для твоего дела весьма пригожий.

Пётр только сейчас заметил, что старец Рафаил выглядел так, словно скинул лет двадцать, а то и более. Наставник омолодился, как во дни его обучения в Студийском монастыре. Себя же дьяк чувствовал так, что впору в гроб укладываться.

— У меня родилась мысль, — слова Ирмы застали Луку врасплох. Последние дни они молча выбирались из Курганных топей, и монах погрузился в собственные мысли.

— Об чём?

— О том, куда дальше путь держать.

— Разве мы не намереваемся ехать в Камень-Клад? Али ты передумала, Ирма?

— Не передумала, Лука. По чести сказать, я особо туда не тороплюсь. Нечего мне там сейчас делать с таким неутешительным итогом. Колдуна-то мы не изловили.

— Не изловили, зато узнали, что Змий ему подчиняется, а ещё, что колдун способен поднимать умертвия и вообще колдовство его до страха необоримо. Нам теперь многое ведомо о нашем враге, что у него и желания велики, да возможности обширны.

— Сие верно. Разузнать о враге никогда лишним не будет, но у меня возникла придумка, как мы можем увеличить наши возможности. Мы неподалёку от Калитова. Там стоит застава князя Георгия. При них же и сокольня[1]. Оттуда отправим весточку в Камень-Клад, заодно и в Студийский монастырь. Это выйдет крюк в десяток-другой вёрст, зато так быстрее доставим сообщения, с кем мы имеем дело. Может, князь али настоятель Рафаил отсоветуют, что дальше делать. Чего порожними ехать к владыкам?

— Сокола послать — дело хорошее, о них то я и позабыл. Впрочем, я в сокольне никогда не служил, да и вестей мне отправлять некому.

— Всё когда-нибудь случается в первый раз, Лука.

— Калитов, ты говоришь? А не в той ли стороне лежит Панагийский монастырь?

— Да, он там недалече, пешком дойти можно, коли подмёток не жалко. Хочешь заглянуть туда?

— Будет удивительно, коли монах не заедет в старейший монастырь нашей части света. Из Панагийского монастыря началось хождение Учения по всей Энелии, да и по другим княжествам тоже.

— Я отчего-то думала, что Студийский монастырь старше выйдет.

— Нет, он моложе, считай, на триста лет. Студийский возвели уже, когда княжеская власть появилась и Ланар стал первым городом в Энелии, а Панагийский монастырь появился ещё когда Энелы по здешней земле расселялись. Из гонимых илианцев состояла первая община. В пещерах они жили.

— Пещеры и сейчас можно увидеть, но сегодня там просторные залы вырезали в скалах.

— Этот труд никогда не прерывается. Тамошняя братия вечно укрепляет свои стены и углубляет ходы. Сейчас, поди, Панагийский монастырь — самая сложная и неприступная крепость на свете.

— Коли выставить там войско, то, пожалуй, что и так. Стены же не сами собой защищаются. Но мне сложно представить войско, которому понадобится оборонять город, выбитый в скале. Врагу такая крепость не сдастся, да он просто обойдёт её стороной. Монастырь ничего не загораживает и отстоит в стороне от тракта. Такие крепости брать нет нужды, хватит лишь расположить рядом отряд, чтобы запереть монастырь и делов.

— Это, Ирма, если тебе не понадобится что-нибудь спрятать внутри или же кого-нибудь.

— Тогда, пожалуй, да. Лучше места для сохранения не найти.

Возвращение в обжитые людьми земли вышло нежданным. Вот путники ещё покрывали туманные трясины, как вдруг сизая пелена слетела с глаз, словно вуаль кто сбросил и перед ними оказались разбросанные по холмам хутора. По ближайшему склону ползло стадо овец. Постылая сырость уступила запаху сирени.

Очень скоро Лука и Ирма добрались до колейной дороги, насквозь утоптанной ходоками. Сейчас по ней тянулась вереница здешних жителей и катились нагруженные тюками повозки. Двигались к северу.

— Что-то не так. Это не торговые поезда. Это местные жители снимаются.

Ирма тронулась вперёд и в мгновение ока очутилась возле мастерового, вышагивающего за повозкой. Лука, обеспокоенный, что стражница, ещё недавно претерпевшая пытку от колдуна, может свалиться с коня, поспешил за ней.

— Кто вы такие? Отчего вы едете по этой дороге? По какой-такой надобности?

— Из Калитова мы, добрая женщина, — мастеровой отвечал нехотя, он явно не ждал допроса в хуторских землях, где жили одни овчары. Едем по той надобности, что нынче опасно в городе оказалось. Наш воевода, то есть Иммануил Сребролист велел оставить город всем, кто не способен держать оружие.

— А что такое? Неужели, из-за Карны набег ожидается?

— Хорошо кабы то вышел обычный набег закарнийцев, но на сей раз нам так не повезёт. Наместник игносийский повёл легионы на Калитов. Будет переправляться в нашей округе и, видать, дальше идти по Чети, покорять её и к Империи присоединять.

— Имперский наместник? — Ирма так удивилась, что едва вожжи не уронила. — Чего ему одной войны мало, он решил вторую учредить?

— О том знать не могу. То не моего ума дело. Знаю лишь, что имперцы пятки кусают и что надо искать защиты в Камень-Кладе. Туда велено идти воеводой.

Ирма оставила мастерового и обратилась к монаху:

— Напомни мне, Лука, Маркел ведь сказывал, что у него какой-то план зачинается? Будто бы его задумка вот-вот воплотится в жизнь?

— Помню, болтал колдун такое, да.

— Не может быть, что он хотел натравить претора Клавдия на Западную Четь?

— Всяко может быть. Он — поганая душа и змей-искуситель в едином лице, да и задумки у него под стать. Я бы не удивился, если бы он и впрямь задумал такое, да вот только каким таким образом он заставил игносийское войско двинуться на нас, когда они заняты собственной войной? Едва ли Клавдий получил на то указание свыше, от императора. Владыка Игносии в летах, в монастыре сказывали, что и живёт уединённо.

— В тихом омуте сам знаешь кто хороводы водит. Что зачем и почему — то вопросы не моего разумения. Войско идёт в нашу сторону, значит, наш долг идти ему навстречу. Ты как считаешь?

— Коли война надвигается, что уж теперь… Такова Воля.

— Добро. А теперь поторопимся в Калитов.

Хутора сменились полосами деревушек, отстоящих друг от дружки на ширину поля, а после потянулись и сёла, обставленные мельничными опахалами. Пахари покамест не торопились сниматься с мест — самое время сева! — и старались не глядеть в сторону тракта, занятому калитовцами.

— Селяне, похоже, надеются, что их война обойдёт стороной.

— Ни на что они не надеются. Знают, что случится худшее из возможного, но деваться им некуда. Без надела они ни прокормятся, ни семью свою не накормят. Мужик без сохи всё равно, что без рук. Бессмысленное существо. Мастеровые могут поднять лавку в любом месте, где есть люд, мельнику дай лишь местечко повыше, он там отстроится, а землепашцу нужна земля, да непременно своя. От того то в Южной Чети и бунтуют, коли их ещё не разбили.

— В городах работы тоже хватает. У нас в Каланграде всякий к делу приставлен. Кто не работает на строительстве лодок, тот на них ходит.

— Таких городов, как твой, Лука, портовых, да купеческих, в державе всего один Каланград и там, надо думать, князь Берег людей уже и так в избытке имеет. У нас Энелия не шибко морская земля, города у нас больше по рекам, да не по морям стоят, а речников много не требуется. Их и так уйма объявляется по весне, когда лёд сходит. Не могут города дать работы всякому желающему, но каждый день приходят всё новые. У нас в Чети это ещё не так заметно, но в столице люди отовсюду стекаются и больше с Южной Чети, там ведь половина всей державы обретается. На всех всего не хватает. Но, видать, нас это тоже скоро коснётся. Уж коли калитовцы снялись, то за ними и остальные потянутся. Война никого не пощадит.

Калитовская волость оказалась куда более вытянутой, чем ожидал Лука. Нарезанная ещё в стародавние времена, когда эта местность оставалась малообжитой и населённой языческими ветвями Энелов, она представлялась тогда диким, забытым краем. Сейчас, однако, всё переменилось. Между могучим и непроходимым лесом Эгер, который составлял южную границу волости и заодно всей Энелии и меловыми скалами, закрывающими волость с севера, втиснулось такое число народа, что, бредя мимо запашек, Лука ощущал себя как в трапезной: яблоку некуда упасть.

Обыкновенно волости межевали таким образом, чтобы с края до края доехать на повозке за световой день, до сорока вёрст, не больше. Так и выходило, что путник за день оказывался в одном волостном городке, а в следующий раз ночевал уже в соседнем. Но здесь такого оказалось не заведено. До Калитова Лука с Ирмой добирались трое суток со стороны Курганных топей и всякий раз им приходилось оставаться на постой в сёлах у тех жителей, у которых сыскивался свободный угол. Княжеская грамота на пахарей воздействия не имела, а потому пришлось расставаться с серебряными монетами, которых у Ирмы водилось не так чтобы много. Один раз Луке пришлось поработать руками и наколоть возок дров, чтобы заработать на постой.

— Как в чужом краю очутились, — заметил Лука, когда впереди наконец показалась прозрачная лента реки, отделяющей Энелию от Ремара. — Поборы здесь чище, чем в Каланграде.

— Люди последние деньги зарабатывают, — лениво ответила Ирма. Распаренная, раскрасневшаяся после бани, она едва правила в сторону города, прильнувшего к Карне. — Нескоро они ещё серебро увидят. Уж пуще железо, да сталь.

За то время, что путники добирались до Калитова, игносийские войска покрыли половинный путь до Энелии и воевода Сребролист уже успел разобрать мост, соединявший два берега. На лодках с той стороны приплывали редкие ремарцы, но здесь их привечать не торопились. Ещё свежа оказалась память о старых обидах, нанесённых набегами с чужой стороны.

Игносийский полководец будто бы послал весточку в Калитов, сообщил, что не собирается переправляться сквозь Карну и что ни Калитов, ни Энелия вообще Игнос не интересуют: они де идут воевать ремарские племена, оказывающие поддержку мятежному королю Оттофриду, но словам игносийцев воевода Сребролист, похоже, не поверил. На десятином поле раскинулся лагерь из хмурых ратников, усиленно работающих топорами. Они споро вырубали вишнёвую рощу, притулившуюся к городским стенам. Ягодные деревья превращались в колья, которыми обложился Калитов. Местами старый короткий тын обрастал новым высоким частоколом. У реки мало-помалу поднималась дозорная башня, доски на которую пошли с чьей-нибудь окрестной мельницы.

Лука повернул шею вправо и заметил вырубленный в скалах город. Панагийский монастырь поднимался над рекой не хуже, чем облако поднимается над землёй. К обители вели извилистые лестницы, местами снабжённые покатыми мостками, один взгляд на которые показывал, что даже здоровому паломнику будет ой как непросто забраться на такую верхотуру, не говоря уже о вражеском войске. Монастырь выглядел безмятежно, сверкая меловыми пещерами, дополненными кварцем. Изредка в нижних галереях или на лестнице мелькали братья, неторопливо бредущие по своим делам. Выглядело всё так, словно страхи внизу никоим образом не касались монастырского общества.

— Странно, что местные жители ищут прибежища в далёком Камень-Кладе, до которого добираться дней с дюжину и то, если дороги не разнесёт, а не здесь, под боком. Погляди, Ирма, как высоко они висят!

— Висят-то монахи высоко, да в том и беда. Ты как на такую верхотуру собираешься горожан поднимать? Монахи привычны покрывать такую длину, да может, ратников ещё можно насыпать для приличия, а вот обычный человек там не укроется, тем более со скарбом. Нет в таком монастыре укрытия для обычного человека. Да и запасов у монахов наверняка не шибко много выйдет. Уж коли будет война, да осада, монахи запрут свои ворота и станут пережидать за стенами, как уже неоднократно случалось. Полагаю, тамошний настоятель уже свёл счёты своим запасам и среди них не нашлось лишка.

— Как-то это не по-илиански, отказывать в прибежище единоверцам.

— Единоверцам никто не отказывает. Просто их прибежище в трёхстах верстах отсюда.

— Добро, звучит разумно. Так что же, здесь мы расстанемся? Я поеду в монастырь, а ты в город?

— Не задерживайся там, в чужом монастыре, — Ирма внимательно посмотрела на своего спутника. — Лука, ты мне нужен. — Она прянула в сторону Калитова. — Буду ждать в городе!

— До скорого! — ответил Лука и проследил, как спина Ирмы удаляется. Ему пришло на ум, что он уже давно в пути и путь понемногу менял его. К худу или к добру, монах не имел ответа.

Восхождение на скалы предстояло быть утомительным. Кобылу, которая с Лукой оставалась ещё с выхода из Студийского монастыря, пришлось оставить у привратника в начале пути. По крутым лестницам мог проскочить только горный козёл, а от лошадей тут никакого прока.

Брат в серой рясе, который принял его лошадь, дал монаху наставления, как следует идти, что нужно беречь дыхание и какой тропой лучше всего двигаться. Выяснилось, что Панагийский монастырь занимает не одну скалу, а сразу несколько и он соединяется воедино между своими частями лишь в глубине горы, спуск в которую не менее тяжёл, чем на неё. А потому выбор тропы — чуть ли не единственная забота Луки. Также монах узнал, что ему стоит преодолеть семь тысяч ступеней.

В сию секунду Лука ощутил острый укол сожаления, что вообще решился идти на поклон к настоятелю Самуилу, но монах быстро откинул сожаление, в первую голову, что пустое сожаление — грех, а во вторую, о встрече его просил наставник Рафаил, так что выбора не оставалось.

Первая тысяча ступеней прошла легко. Лука двигался ещё не по самим скалам, а только по предваряющим холмам. Ступени являли собой каменные полосы в людской рост, уложенные как по линейке. Заметно, что за дорогой следили. Сквозь ступени не пробивалось ни единой былинки. Луке стало интересно, кто может подметать такой огромный путь с подобной ревностью. Должно быть человек с волей, куда больше его собственной. Тропа шла кольцами, опоясывая затянутые кустарником холмы. Дышалось легко и привольно, и Лука сам не заметил, как подобрался ко второй тысяче, о чём ему сообщил указатель, набранный из валунов разной величины.

Кусты отступили, и Лука оказался окружён скальной породой. Монах провёл пальцами по крутой стене и на кончиках остался белый след. Здесь ступени уже не клали поверх земли, кто-то старательно вырезал их на протяжении многих десятилетий, коли не дольше. Местами тропа уходила на такую глубину, что скалы смыкались над головой монаха и даже свет лишь едва проникал внутрь. Широты здесь не хватало. Ежели внизу на лестнице человек можно растянуться во всю длину, то здесь изредка проходилось бокоходить.

На третьей тысяче встретилась первая развилка. Лука старательно запомнил, как ему двигаться дальше, но то знание он получил внизу, а здесь — он глянул под ноги — земля оказалась дальше облаков. Память монаха истончилась, стала обрывчатой, как от другого человека. Луке показалось, что он сейчас где-то ещё, а указательный столб спиной подпирает какой-то незнакомец. Монаху пришло на ум отвлечься от гаданий, в какую сторону ему двигаться, он решил дать своей голове отдохнуть. Лука вспомнил, как растирал целебным снадобьем из адраспана тело Ирмы, искомканное колдуном. Он вернулся памятью в тот момент, когда шаг за шагом приводил в чувство исковерканные сухожилия Ирмы, как шептал Целебное заклинание над её руками и ногами, приводя мышцы в естественное положение, как следил, чтобы обнажённая спина напиталась жизненными соками. Так монах просидел ещё несколько минут, а после уверенно двинулся в левый проход.

Четвёртая тысяча ступеней оказалась извилистой. Указателей, как и оговорено, здесь не сыскалось. Большей частью Луке следовало поворачивать налево, поскольку монастырь застраивался слева-направо, а потому его условная голова находилась как раз в левой стороне, но в паре мест, как вспомнил Лука, всё же пришлось повернуть в другую сторону. Оставалось только надеяться, что монах вспомнил правильно.

Пятую тысячу Лука встретил изнемогающими членами. Ео икры подрагивали при всяком движении, а колени норовили выскочить наружу и сбежать прочь от такого нерадивого хозяина. Пришлось задержаться подольше на верхотуре и полюбоваться на Калитовскую волость. Он поднялся выше облаков, выше неба. Дальняя часть, где спал старинный лес Эгер, скрылась под белым пологом, но людская часть оказалась открыта. Лука видел каждую деревушку, каждое село, каждое поле, каждую мельницу. Косые улицы Калитова предстали перед ним как на картинке. Людей сверху не разглядишь, но вот дома угадывались. Интересно, в каком сейчас пребывала Ирма? В одной из башенок или в каком-нибудь каменном? Не угадаешь. Лука поймал себе на том, что клюёт носом и поднялся на одеревеневшие ноги. Рано ему ещё отдыхать.

К шестой тысяче Лука почуял холод, да не простой, а вселенский. Весна внизу ещё покамест не дотянулась до скалистых вершин. Лука остро понял, что ежели он не поспешит, то может запросто окоченеть на монастырских ступенях и никакие чары не спасут его от эдакой участи. Монаху пришлось поторопиться, несмотря на то, что ноги плохо слушались его. На сейчас раз он шёл вверх, не разбирая дороги. Лука надеялся, что даже если он ошибётся с выбором тропы, то хотя бы ненамного и братья выведут его к настоятелю Самуилу. В конце концов, он шёл в прибежище илианцев, а не штурмовал вражескую крепость. Хоть и выглядело иначе.

На седьмой тысяче мир преобразился. Энелия, да и весь Инафор остались позади. Ступени стали лестницей в небо. Лука наблюдал, как покров скрыл земли людей окончательно, зато открыл сияющий хрусталь преддверия Пастыря. Это ещё не Небеса, но уже очень близко. Только руку протяни и наверняка дотянешься до душ праведников. При желании можно прислушаться и чахлый ветер донесёт шёпот давно ушедших. Даже холод вдруг перестал донимать монаха. Казалось, что тело вдруг осталось позади, а по лестнице карабкается сама душа Луки.

Дорогу преградила лиса. Лука так изумился, что увидел пятно цвета в сём царстве, где не имелось ничего, кроме света и тени, что перестал перебирать ногами. Монаху почудилось, что эта та же самая лиса, которая повстречалась ему в пустошах перед стойбищем язычников. Вроде бы тогда он не шёл наверх и кажется, что тогда с ним кто-то шёл рядом. Вроде бы какая-то женщина. Как же её звали? Как зовут его самого?

— Как ты здесь очутилась? — хотел сказать Лука, но вместо этого из его глотки вырвался только протяжный возглас, навроде тех, которыми обмениваются лоси.

— Ты умираешь, Лука, — произнесла лиса с сожалением.

— Неправда! Я полон сил, как никогда! Да и как можно умереть в таком месте? — монах произнёс очередной поток бессвязных звуков.

— Я помогу тебе, — прошептала лиса и преобразилась.

Перед Лукой оказалась девушка с глазами-звёздами и в нестепримо пылающей шубе. От её кожи исходило столько света, что Лука едва мог держать взгляд.

Монах упал на колени, его посох покатился вниз. Лука понял, что чувства покидают его. Он сделал вдох и тот оказался последним. Сознание истончилось и затянулось чёрной, траурной каймой. Ступени впились в спину. Напоследок он видел перед собой лису.

— Позволь, мне помочь тебе, Лука, — повторила лиса и протянула к монаху руки.

Луку привели в чувство сильным и даже грубым касанием плеча. Монах открыл глаза и вдруг нашёл себя в постели в высокой келье. Всякий член его раздиралало от боли, Лука хотел закричать, но смог исторгнуть лишь жалкий всхлип.

— Очнулся, поди ж ты!

Над Лукой застыл могучий витязь с медвежьей бородой и ясными глазами под стать весеннему лугу.

— Лиса… — молвил Лука и — чудо Господне! — звуки сложились в знакомое слово.

— Что-что, прости, не разобрал?

— Я говорю, что видел лису перед тем, как очутился здесь…

— Примерещилось, — пожал плечами витязь, и вдруг оказалось, что это не более, чем плечистый мужчин в схожей монашеской рясе, только серого цвета, а не чёрного. — Ты, стало быть, Лука? Рафаил писал о тебе давеча. Указал, что стоит ждать гостя и, возможно, понадобится тебя встретить на ступенях. Так ты Лука?

— Лукиан, коли быть точным, но для краткости настоятель назвал Лукой. А вы — настоятель Самуил?

— Точно, я настоятель сей обители. Годков уже… А, да я и сам позабыл уже! А ты меня удивил Лука! Сам дошёл до нас! И в ворота сам ударил, аж трижды! Удивительное дело для первого восхождения. Большинство пришлых и четырёх тысяч ступней не могут осилить, лишь окрестные жители, да упорные сердцем могут найти до нас путь-дорогу, а ты сам, да в одиночку при том же! Добрался! Изумительно! Даже моя братия в одиночку не ходит, уж тем паче ввысь.

— Как же вы себя тут поддерживаете, на такой верхотуре? Вам же надобно доставлять себе пропитание и иное?

— Кой-чего мы сами тут у себя выращиваем, а для доставки у нас механизм подъёмный приспособлен. Очень удобно. Загрузили внизу клеть и сверху два брата крутят колесо, через час клеть наверху. В следующий раз тебе обязательно покажу.

— Отчего же мне сперва про неё не рассказали? Внизу ещё? Там же ваши братья?

— А, это брат Галерий, он считает упорство добродетелью, доводя это до болезненного. Сам он редко поднимается в монастырь, служа привратником, но когда делает, то непременно на своих ногах. Порой это утомляет. Тебе следует дать отдохнуть или ты готов к разговору?

Лука более всего хотел отлежаться, но времени оставалось всё меньше. Верно, Ирма уже дожидается его в Калитове.

— Я готов, настоятель.

— Добро. Рафаил предвидел, что у тебя возникнут препоны с этим колдуном — старик мне всё описал внимательно, так что от меня, помимо прочего, он просил отвести тебя к нашему Древу.

— Как, у вас тоже есть Рундрево?! — Лука изумился, как часто они ему попадаются на пути.

— Да, имеется, но оно с особенностью, вишь ли, — Самуил нахмурил брови. — О нём, как я понимаю, Рафаил тебе не распространялся?

— О Рундреве в Панагийском монастыре мне ничего не известно.

— Оно и верно. Нечего о таком попусту языки чесать, хоть бы и тем, кто понимает, а тем, кто не понимает… Но да ладно. Вишь ли, ты знаешь, зачем к нашему монастырю паломники приходят?

— У вас старейшее место илианского мира по сю сторону от горы Понтад. Пророк Иосиф лично заложил монастырь в пору Второго Скитания.

— Слишком большое слово — заложил — для того, кого ноги привели в пещеру в скальной

расщелине. Но да, наша обитель берёт начало от Иосифа Поэта. Здесь он нашёл приют и от следов его появилась первая община илианцев в здешней земле. Но то сейчас значения не имеет. Что ты ещё знаешь о временах Иосифа?

— То, что сказано в Писании, конечно же.

— Напомни-ка мне, Лука, что там сказано?

«В пустую ночь, в стороне над Понтадом

Молвил Голос грозный и повелел Он:

И найди же ты, раб Мой, высшую белую землю,

И там ищи камень чёрен аки базанит.

Взойди поверх, встань лицом к восходу,

И там принеси в жертву, чем дорожишь более.

Соверши сие без сожаления и без утраты.

Огонь Мой заберёт твою печаль, быть посему!»

— Хорошо читаешь, молодец!

— Вдоволь хватило выучки. Но к чему вам, настоятель, напоминать этим строки?

— Помнишь же, что дальше совершил Иосиф?

— Он принёс в жертву своего сына, Якова. Одного-единственного. Родившегося, когда пророк клонился к закату. Иосиф нашёл чёрный камень на белой горе, развёл там пламя и положил в него спеленатое дитя.

— Наверное, ты помнишь, что произошло дальше?

— Огонь не причинил никакого вреда сыну Пророка, — Лука слабо понимал, что сейчас происходит. Часть о жертве Иосифа известна повсеместно. О ней ведают и те, кто Святого Писания не то, что не читал, даже в глаза не видел! — Так Пророк убедился, что Пастырь полон любви к своим людям.

— Суровое испытание, не находишь ли, Лука?

— Чем суровее испытание, тем больше любви. Кабы Пастырь нас не любил, Ему бы не вышло до нас никакого дела. Раз Он нас испытывает, значит, есть ради чего.

— Тебе никогда не казалочь, что порой испытания выходят уж чересчур чрезмерны? И Пастырь просто так гнёт нам спины себе на потеху?

Луке казалось странным слышать подобный вопрос от настоятеля старейшего и старшего монастыря.

— Пути Пастыревы неисповедимы! — тихо, но отчётливо выговорил монах. — Грядущее ведомо только Ему и коли нам, простым душам, выпадают тяготы, значит, есть причина!

— Есть мнение, — Самуил откинулся на стуле назад, полоса света из окна упала на его чело, — которое я не разделяю, но интереса этого не умаляет. Так вот, говорят, что наш Господь, как Дух неумолимой силы создал сей мир и поместил нас в нём не столько из любви к нам, простым душам, как ты обозначил, а ради битвы. Великой и окончательной. Битвы, что положит конец Сущему, но коли мы сдюжим, то Господь создаст новый мир и он выйдет куда более тихим, мирным и справедливым. С кем будет та неведомая битва никому не ведомо, кроме Пастыря, да и когда она тоже случится, оно тоже никто не знает. Но есть люди, не очень много, впрочем, что свято верят в мир войны.

— Какой ущербный взгляд!

— Может, оно и так. Но в этом взгляде есть своё очарование. Злое, впрочем, но оно всё же есть. Эти люди убеждены, что мир должен жить не просто в тяготах, а непременно в страданиях и приносить жертвы постоянно, каждое мгновение своего бытования. Нести вечную епитимью. А раз уж в конце сущего людей ждёт высочайшая битва, то желательно скоротать свой век в войне.

— У меня появилось чувство, что не от скуки вы завели со мной сей разговор, настоятель?

— Всё верно, ты догадлив, Лука, это хорошо, что Рафаил взял тебя в ученики. Ты готов подняться на ноги?

— Готов, но куда вы хотите меня отвести?

— Увидишь.

Лука передвигался медленно, опираясь на чародейский посох как на старческую клюку. Ноги плохо слушались его, но шаг за шагом монах следовал за Самуилом.

Панагийский монастырь впечатлял! Вырезанные в полнотелой скале залы и пролёты. Глаза перебирали колонны, тонкие как девичий стан, но те держали над собой гору. И всё вокруг белое настолько, что даже свет здесь казался ненастоящим, поддельным. Холод казался повсеместным, но здесь он не обжигал, как внизу, в царстве людей. Мир издалека казался таким крошечным, таким суетным. Наверняка так Пастырь смотрел на людей.

Самуил привёл монаха в чёрной рясе — все вокруг ходили в серых, чего Лука не мог постичь — к квадратному проёму, уходящему вглубь настолько, что не хватало глаз. По четырём сторонам в меловой скале вырезали лестничные ступени, на которые Лука взглянул с содроганием. Путь вниз освещали зажжённые лампы с маслом.

— Готов ли ты к спуску? — ласково спросил Самуил, видя, что монах едва стоит, вцепившись в посох.

Более всего Луке хотелось отказаться, да не хватило духу.

— Готов, — повторно подтвердил монах и они начали нисхождение вниз.

Сперва Луке показалочь, что путешествие займёт годы и что ступеней здесь никак не меньше семи тысяч, как в конце пути забрезжил голубой небесный свет, которого никак не могло оказаться в сердце горы. По счёту Луки, они обошли с три сотни ступеней и перед ними открылся проход в пещеру, до боли напоминающие те, в которых произрастали Рундрева.

— Древо произрастает прямо в монастыре?

— Тебя это удивляет? Рундрева тесно и безотрывно связаны с историей илианства, переплетены корнями, коли можно так обозначить. Везде, где илианцы находили прибежище от гонений, там повсеместно находились Рундрева. О том, впрочем, мало кто распространяется, ибо не видят связи между одним и другим. Никто не знает, растут ли они по воле Пастыря, либо по чьей-либо ещё, но что они приносят благо, в этом споров не много.

— Но откуда здесь такой свет? Впервые вижу, чтобы минеральные камни давали столько.

— Камни здесь не причём.

Лука присмотрелся и оказалось, что, действительно, освещающие камни здесь имелись, как и во всех подземьях, в которые он ранее спускался, но давали они ровно столько же освещения, сколь и прочие, но сие подземье выглядело так, не иначе в нём новую звезду зажгли!

Они поднялись чуть выше, на пригорок.

— Узри же! — торжественно объявил Самуил.

Перед Лукой явилось древо столь могучее, какого монах не ожидал увидеть. Оно возвышалось над людьми, как гора нависает над рекой. Листья его мерцали серебром и лазурью, от всякого листка слепило глаза ничем не слабее, чем от Светила. В сердцевине Рундрева, где расходились в стороны наиболее сильные корни, горело истое пламя, от которого лучи расходились по всему подземью.

— Что это такое?! — Лука враз охрип.

— Это наше Рундрево! — со спокойной гордостью ответил настоятель. — Величайшее из известных и самое подлинное. Последнее из тех, что ещё не впали в спячку или безумие.

— В спячку?! В безумие?!

— Конечно, Древа — они ведь живые. Твоё древо в Студийском монастыре спит беспробудным сном в ожидании своих Старых Владык и так длится уже прилично веков. Есть такие, которые пробудили силой люди — поблизости отсюда, в Колодезской волости есть одно. Они обезумели от горя, что их царей больше нет, а владения захватили пришлые существа, рекущиеся людьми. Они требуют кровавые подношения, не иначе, что истуканы окаянные! Жизнь им подавай! Таких уже не исправишь. Человеку точно не исправить. Но это Древо — особенное. Оно не засыпало. Его оставили на страже.

— На страже чего?

— На страже других Дерев, что терпеливо ждут нового Пришествия.

— Пришествия? Как нового Пророка, Четвёртого, которому никогда не бывать?

— Нет, хотя для нас, илианцев по силе это будет как Четвёртое Пришествие. Древа ждут

возвращения своих Творцов, тех, кто вырастил их — Старый Народ.

— Не думаю, что он дождутся…

— Это уже происходит, — резко перебил Самуил. — Ещё в зиму Древо горело в половину менее, чем сейчас, а сейчас на него без слёз не взглянешь. Древо разгорается, напитывается силой, чтобы пробудить остальные, как мне думается.

— Но значит ли это?..

— Да, Лука, да, именно то и значит. Старый Народ возвращается в наш мир. Грядёт их Пришествие, и оно свершится уже совсем скоро, — настоятель монастыря говорил с отрешённостью как о буре, что идёт мимо.

— Что мы можем сделать? — Лука ощутил порыв к действию.

— Что сделать? — Самуил словно и сам задумался над этим вопросом. Он смотрел на слепящее Древо безотрывно. — То, к чему нас веди всю нашу историю. К чему нас приучал Пастырь. К войне. К самой великой из всех, что была, есть и будет. К Войне В Небесах. Очень скоро Старый Народ придёт обратно и заявит свои права на наш подлунный мир, тогда-то Господь и призовёт нас. Иного не дано.

[1] Место содержания почтовых соколов.